|
Григорий Михайлов: Псевдосуфий. Григорий Михайлов
Псевдосуфии так же имеют шансы сыграть в ящик, как игроки, и так же летают подобно созерцателям из монастыря Ронгбук под Джомолунгмой. Для них то и другое – естественно. Ведь «кружение» осуществляется лишь при смешении двух субстанций. Именно так. В вечерних попойках под арчой и утренних неимоверных трудах во имя ничего, во всем, что альпинизм безвозмедно предоставляет своим адептам, прячется тайный, невысказуемый смысл – чтобы его постичь, надо научиться уверенно и твердо ходить по натянутой над бездной леске. А не сидеть на камне или бежать стометровку с ангелами наперегонки. Расшифровываю: псевдосуфии впустили в кровь удовольствие от красоты схоженных маршрутов, от процесса страдания и победы, спусков на закатах, когда око отпускает их и садится за горизонт, разговоров о том, что было и будет. Альпинизм у них то, что нужно сделать обязательно и независимо от. Поехать в горы и ходить намеченное. Как рыбаки ходят в море, и не могут не ходить. «Люди – выше и выше – надевали пиджаки, полушубки, а у последнего аула и вовсе стоял человек в шубе, из рукавов и межпуговичья которой торчал неведомый мех, наверное, искусственный. Заднее стекло припылилось и показывало нам, сидящим внутри, старое кино, снятое на южной киностудии: человек гнал стадо через пыльную занавесь. Больше мы никого не встретили. Я плохо помню, как увидел большие горы в первый раз. То есть, знаю, что это было здесь же, в Безенгах, и что неожиданно увидел, как за скальную вершину, справа от дороги, зацепилось облако, а прямо за ним показалось другое, строго треугольное. Потом первое ушло, а второе стало первой увиденной горой, белой и настоящей. Теперь она везде со мной – с нее начинаются и ею заканчиваются любые горы: когда скалы сужаются, чернеют и превращаются в монолиты, через лобовое стекло вдруг мелькает и опять пропадает, и потом утверждается посредь облаков белейшая шапка. Со мной такое было много раз - когда я ехал и думал, что мы уже высоко и надо начинать смотреть. А потом отвлекался на кош или водопад и когда опять смотрел вперед, шапка уже светилась между склонов ущелья. Люблю, когда говорят «уехал в горы». Это способствует пониманию. Если человек так сказал, значит, между ним и мной сошелся некий невидимый до поры рисунок – вернее, его притянуло в тот рисунок, которым вышит я. И когда корыто, везшее нас, остановилось у солдатских ворот (они давали пропуск, потому что там, за треугольной вершиной, лежала совсем другая страна), я спустился к воде и поздоровался с ней за руку, как это принято в здешних местах…» Рука, поданная реке, это очень-очень похоже. Дружить с тем местом, куда ты приехал, надо. Горы не выдавливают человека из себя, как это делает город. Горы не город. Схожесть корней в данном филологическом случае не обещает никакой общей семантики. Кроме готической идеи о соборе как граде Божьем, а значит – о многоглавии, многосоставности, сложносочиненности и подчиненности, наличии несчетного количества самоценных деталей. Горы такой же град Божий. Для ангелов, простейших и козлов, попрошайничающих на стоянках – хотят соли. «Город, который мы навсегда покидаем, в нашем сознании остается необитаем». Башни, мосты, площади, балконы, портики, улицы, набережные, карнизы с лепниной – ты выучил наизусть местность, которую скоро освободишь от себя, и закрыв глаза можешь объяснить, как быстрее подойти под Бодхону или Зиндон. Город заставляет учить топонимы, терпеливо разжевывая превосходство частного над общим, месседжа отдельного маршрута над блужданием по району. «Какая красивая стенка», говорит мастер, и видно, как он лезет по ледовой доске под бастион, с которого бьют камни. Но для уговаривания камней есть утро. Утром лед спит, снег тверд, разрушенные породы неподвижны – пока не появится солнце. Мастер выходит на доску затемно, а к шести уже думает, что делать в верхней части бастиона: камин, забитый снегом, со времен первопроходцев разрушился - может, обойти слева по плитам и тупому, широкому как лезвие колуна внешнему углу? Мастер осведомлен о возрасте и состоянии зданий города – он, конечно, не архитектор, но кое-какие замыслы Проектировщика понял – и потому выбирает колун. В десять он разбирает вершинный тур, вынимает банку с письмом предшественников и кладет свое – там непишущей ручкой нацарапано не «спасите наши души», а «погода звенит, привет через хребет». Смотрит на дальние башни. Понимает, что все сходить не получится, горы необъятны. Они – слишком большой космос, чтобы кто-то смог его покорить. (Глагол «покорить» существует для кретинов. Ни один уважающий себя псевдосуфий не скажет: «я покорил то-то и то-то хочу нащелкать «троечек» на второй разряд». Усмехнутся, хлопнут по плечу – нормально, чувак, щелкай свои [перевожу: маршруты третьей категории сложности], щелкай, чтобы [перевожу: сходить достаточное их количество, чтобы получить второй спортивный разряд] - главное, чтобы они тебя не щелкнули.) Говорят, что горы не добры и не злы что они наказывают что у них есть душа что там холодный ад (рай – добавить по вкусу) что там заостряются до ломкости черты характера и т.д. Все так и есть. Но все это непростительно банально. Величие гор не требует доказательств, как и величие Того, кого в них искушали. Они велики хотя бы потому, что хождение в них – один из редчайших видов деятельности людей, который нельзя ничем объяснить. Когда альпинист приезжает в горы и оказывается в кругу таких же, как он – почти сразу, при знакомстве с новыми людьми, он в какой-то в них всматривается и ловит себя на следующих вопросах: «Интересно, а этот долго проживет? Не гробанется? А с этим не случится ли чего-нибудь нехорошего? Сколько народу-то в этом году и поди угадай начертания каждого. Нет, конечно, дай Бог, чтобы все всегда ходили безопасно, но такого не бывает…» Мысль эта, разумеется, подлая и признаваться в ней стыдно. Но она возникает. Особенно у тех, кто ездит в экспедиции по несколько раз в год и ходит сложные стены. В их случае страшное ходит рядом, спит на одной полке и не замечается лишь в силу привычки. Привыкание к ужасу происходит следующим образом: да, подо мной километр свободного полета и стоит руке соскользнуть с этого бульника, мокрого как последняя сволочь, и падение состоится, и совершенно неясно, выдержат ли промежуточные точки страховки, а также эта чертова станция, с которой тебя страхует напарник но – я не должен думать об этом, я на скалодроме лез более сложные трассы и тут не сорвусь точно, это только кажется, что сложно, главное не смотреть вниз, не бояться, не истерить, Господи помоги. Полез… При этом любой псевдосуфий скажет, что случается разное – и веревка об острый камень перетирается и молнии бьют не только по гребням. Поэтому псевдосуфиям, для которых танец стал еще и со-ревнованием, не стыдно признаваться в мыслях об окружающих в жанре «что с ними будет». Это уже естественное, почти гадание. Просмотр глаз как фильма. Сюжет угадывается не всегда. Очень трудно: узор событий и поступков сплетается в считанные секунды. Невольный взгляд, допущение – и всё. Хотя у кого как. «Вечером позвонила Тенишева, мы встретились просто так, съесть мороженого. Тенишева смотрела в сторону, как будто имела какую-то догадку, но боялась, что мне она покажется смешной и наивной. Этот год какой-то… Сначала Лена на Аданае, потом питерцы на Ушбе. Вчера позвонили: Денис. Он еще полчаса… Что-то пытались сделать, но там такое, что всё… Ладно бы кто-то… но я всю зиму с ним на лыжах каталась. Мне не интересно чуть-чуть, мне надо километров сорок, и вот мы с ним уходили на целый день. Потом к нему, чай пили, разные ягоды были, малина. Вот такая. Зачем она теперь? Я пожал плечами, потому что действительно не имел мнения о малине. Да и сам подвис. Ладно, принесли в большом черном пакете незнакомую Лену, ладно питерцы, которые всегда ходили на грани (зимний траверс Безенгийской стены и все такое) – но Трегуб? Конечно, он играл и доигрался - это видели все. Играл против провидения – стиль хождения надежный, а за спиной ветерок безысходности. Не всегда уловимый. Пусть все осторожничают, идут на лесенках – я так пролезу. Раз меня по-настоящему-то никто не ждет, так я сыграю по полной, дойду до предела, испытаю его, чтоб всем чертям тошно стало! Так? Вроде да, но частичка этой игры есть в каждом – просто для Трегубова Алексея Александровича, тысяча девятьсот семьдесят третьего года рождения, не женат, не был, не замечен, она «переросла критическую массу». Я могу. Я сильнее. Я хочу так - и так будет. Мне можно. А если не можно, то все пошло и глупо и бессмысленно… Кукла вырвала гвоздик с ниточками, пошла сама, а сделана-то хрупко. Там такая линза скальная, сказала Тенишева, которую все боятся. А он пролез. Уже на простых скалах, «огородах», камень вывалился из-под руки. Стало быть, Трегуб выиграл, раз пролез линзу и сорвался уже потом? Где-то я слышал нечто подобное. Осечка, двадцать рублей, докинутая талья, пари выиграно. И потом, на темной улице: «Ты кого ищешь, братец?» - «Тебя!» Какая гадость, сказала Тенишева и выбросила мороженое. Давай помянем чем-нибудь еще.» Не первый труп, но первый отчетливый звонок. Ты задумался о закономерности. Ничего не могу сказать, кроме того, что Бог в горах есть, но при этом никаких закономерностей в судьбах тех, кто идет с Ним бороться, доказывать, перегибать, - нет. Разговоры о том, что богоборцы «странным образом гробятся» оставим любителям эзотерических конструктов. Тебе не кажется, что Господь наказывает лишь тех, кто собрался попирать красоты созданных им пиков, куполов и бастионов? Лишь разрушение красоты отчетливо наказуемо. Богоборцы же, если не уперты, всегда имеют возможность поумнеть и стать, наоборот, испытанными христианами. Потому что каждый когда висел над пропастью и пытался найти полочку под ноги (руки долго не выдержат), когда молился сидя под скальным пером, оббиваемом молниями – шептал «оставь меня в живых ради папы, ради мамы» или «ради детей» и думал: «вот забавно, мой балбес, когда ему стремно, тоже думает «ради папы»? - да знает ли он, что папа такого успел натворить, что ради него первая же молния долбанет?». «А интересно, мои родители, – думал дальше, – успели такого натворить, чтобы над моими мольбами наверху блаженно смеялись?..» Кружение по лихорадочному кругу все равно приводит к исходной молитве. Такова воспитательная и уничижительная роль гор - не думайте о себе много. Причем без дидактики. Бессловное наставление: гора сидит перед тобой как монах на подстилке и передает тебе невыразимое, приняв которое, ты спустишься вниз и будешь видеть насквозь. Или просто будешь счастлив, что жив. http://www.mountain.ru/forum 9/8/2005 14:20:19 Пишет М.:  Статья Виталия Томчика "Нанга Парбат. 2/3 фуэте." И вот это человек, сидя там (восьмого! августа - вчера) передает оттуда вниз такое сообщение: «Очень приятно получать ваши письма - друзья из базового лагеря зачитывают их мне приятно, что многие предлагают всяческую помощь и денег. Я благодарен всем, кто думает обо мне, всем, кто держит за меня кулаки. Вчера мне зачитали е-мэйл от маленькой девочки, которая молится за мое возвращение с горы. И вот у меня возникла идея. Поскольку мы сейчас получаемся объединены как братья я обращаю к вам свой призыв - давайте снимем грех с души и построим педиатрическую клинику. Мои друзья откроют абсолютно прозрачный счет, на котором все транзакции можно будет отслеживать откуда угодно - чтобы мы могли видеть, сколько денег мы соберем на более счастливое будущее для наших детей. Давайте построим клинику, давайте откроем свои души. Я так рад, что все мы опять вместе, все за одного. Спасибо еще раз за то, что вы со мной думами и душой - это дает мне уверенность спасибо, что мы все вместе - это меня согревает. Меня ждет еще одна ночь. Я опять буду замерзать. И я не ел уже несколько дней... Но давайте сделаем это! Я уже благодарен за лучшее завтра для наших детей. Спасибо всем. Tomas Humar, восходитель» Томаш перетерпел и эту ночь. Он мокрый насквозь, одежда начинает примерзать к телу. Я снимаю шляпу перед этим человеком. Я верю, что все получится. И мне кажется, я, в общем, представляю, зачем и за чем мы ходим в горы. До чего предсказуема лирика. «Теперь мы знаем, зачем ходим!» Можно подумать, ты действительно что-то знаешь. Не говоря уж о том, что «мы» – это слишком широко, каждый ходит за разным. За тем невыразимым, что принадлежит только тебе. В осмыслении этого «невыразимого» горы дадут коксу любому разуму, даже если он мощен как гиперболоид Гарина и практичен как рюкзак Абалакова. Каким образом? Просто. Сидя на ночевках на леднике, присыпанном странным черным камнем вроде угля, только легко разламывается – укалываешься случайно о любовь к оставшемуся внизу миру. Домочадцам, дому, трудам. Даже к творогу, развесному, по десять рублей кило в подвальном магазине. Потом возвращаешься и через полгода маятник начинает движение в обратную сторону: хочется сжать до боли в пальцах черную ломкую породу – и не в геологическом музее, а на тех ночевках, где под палаткой, в глубинах пела вода, сообщая какие-то новые, совсем другие сны. Говорят, что схожие ощущения у летчиков. Та же ломка, желание полета. Высота ведь имеет значение. Это не то чтобы ноосфера, но другая планета – посему другие законы. При этом мистика наличествует в опыте альпиниста только в том случае, если он сам пожелает приоткрыть для нее дверь. И тогда она проскользнет, будьте уверены. Начнутся «горные сущности», «меня несет туда, где со мной что-то случиться, после чего я не буду таким как раньше», скрип снега вокруг палатки и отсутствие следов утром, сбивчивые упрашивания не ходить сегодня на гору, сопровождающиеся уходом от аргументов и румянцем, а потом легкой истерикой на маршруте… Повторяю. Это уловка гор: все, что у тебя в голове, имеет большие шансы свершиться. В этом смысле, горы – классическая табула, которая раса. Они оставляют человека один на один с тем, что он разумеет под «самим собой». И тут начинается experience. Вспоминая того же Лема, можно сказать, что отдельно взятая горная страна – океан Соляриса. С оговоркой: такой, как в фильме то есть возвращающий то, что ты надумал и наделал на Земле. Итак, тебе оставалось дождаться «гостей». Весьма душеполезно – особенно при крезе самоидентификации, когда человечество побежало из городов идентифицироваться и горы показались ему очень удобным полигоном. «Найди себя». А надо? «Они пришли заполночь, свет фонарей в пологе. Голоса, которыми эти двое говорили сквозь дождь, не обещали ничего хорошего. Когда мы пробрались через болото, налившееся под тент, и вылезли, они уже договаривались с нашими.  Фото: Борц Оксана, г. Москва Доктора достало как раз в том месте, где с гребня сход по полкам на лифты. Из его группы двое ушли за нами (и теперь спускались в лагерь – последняя в тот день связь с начспасом состоялась до аварии), двое остались с доктором. В три мы стояли у поворота ущелья и смотрели сквозь ливень на огни лагеря. Небо не унималось, видимо, решив опустошить все верхние реки и озера. Зашипела рация и сказала, что связь каждые полчаса и ближе к рассвету выйдет большая группа с акьей. Наше дело отнести доктора как можно ниже. Впереди на склоне горели два фонаря. Двое ждали над недовязанными носилками, им не хватало как раз четырех ледорубов. Доктор лежал на камнях. Его расколотая каска валялась в стороне, похожая на выпавший из рук арбуз. Мы достали чай. В четыре начали нести. Доктор зашевелился и стал спрашивать, где мы. Говорил ясно, хотя со слабостью, почти без пауз. Дальнейшее я помню в виде выхваченных фонарями частей ливня, скал, камней и речи… После обхода очередного сброса, все одновременно поняли, что доктор взял слишком большую паузу. Бросились, затормошили, закричали. Доктор молчал. Взялись, понесли еще быстрее, с шоком надо быстро – и он почему-то сразу закачал головой и заговорил по-птичьи. Стало страшно. Вдруг он умолк. Потом внятно и спокойно спросил меня: «Почему нельзя?» Я едва не отпустил носилки, в груди скакнуло. Что нельзя? «Запретить ему приходить». Кому ему? «Этому Виталию.» Почему? «Он так каждый раз смотрит на маму, что мне кажется, он преступник». Не помню, как это произошло, но я ответил сразу же: не говори глупостей, никакой он не преступник. Он друг семьи, и если мама хочет, чтобы он приходил к нам в гости, мы не можем ему запретить. «Но я боюсь его!» Не бойся ничего. Ты у меня сильный, храбрый, умный, вырастешь и поймешь, что иногда надо потерпеть, этот Виталий походит к нам, а потом он маме надоест, и она будет более, так сказать, благосклонна к женам дяди Сережи и дяди Антона, они будут общаться, а этого она не станет больше приглашать. «Она сказала, что они все дуры, даже у полковника жена дура и зачем мы сюда приехали.» Ничего, скоро перестанет и ей все понравится. А этот больше не придет. «Правда?» Правда. Все будет хорошо. Ты, главное, говори, говори… Но он замолчал, и мы тоже молчали как погруженные в тяжелую воду. Вода лилась вместе с мраком. Потом, когда дождь ослаб, мы сели передохнуть – уже недалеко от тропы – и он опять сказал: «Сань, она сволочь. Дурная сволочь, понимаешь, вот она кто.» Я попытался промолчать. Сердце тайно вознадеялось, что вдруг пронесет. Неа.  Фото: Владимир Копылов, Москва И что? Почему сволочь? Мне брат говорил, на баб вообще обижаться нельзя. Ему в институте сказали, что у них всех половина мозга, правая, по-моему, вообще не работает и они поэтому часто всякую ерунду говорят. «Не, ну как это? Сначала согласилась, а потом при всех «не умеешь, иди в жопу»? Самохин сразу заржал, козел.» Ну ты сам виноват: пригласил, а не умеешь. Если не умеешь, фиг ли тогда? А Самохин, да, урод тот еще. «Мне обидно, понимаешь? Она мне так это сказала, как будто если не умеешь танцевать, значит вообще ничего не умеешь.» Да ну забудь, она просто дура. А чего ты беленькую не пригласил? «Какую беленькую?» Такую. Ее Плужников пригласил, а она даже когда танцевала, все время на тебя смотрела. «Да?» Короче, она во время последнего медляка, когда ты эту пригласил – развернулась и ушла. По дороге туфлю потеряла, нагнулась, очень быстро надела и дальше пошла. «А, эта. Я ее заметил, но мне та как-то больше. А она что, правда, на меня смотрела?..» Здесь он опять провалился. Небо осветилось рассветом над Гиссарским хребтом. Я не заметил, как кончился дождь. Оранжевое сливалось с синим и кричало о безысходности и тщетности всего, невыразимости, ничтожности. Мы двигались из сна в явь, и я видел, как другие гнали от себя не только ночные мысли, но и наши с доктором голоса. Что еще оставалось? Наше шествие прошло половину до встречи с идущими снизу, когда он продолжил меня мучать. Уже не очень-то ожидая ответа. «Прости, прости меня, пожалуйста. Слышишь? Прости. От этого было бы плохо всем – и ему, и тебе, и мне. Я в жизни не подумал бы, что могу такое хотеть, но так получилось…» Перестань, это было давно, забудь, скажи о чем-нибудь другом, как себя чувствуешь. «Нет! Я же помню твой крик: «это единственное, что я тебе никогда не прощу!» И про то, что это был твой ребенок, а я его не хотел – и ты не подозревала, что это я его не хотел, а то бы защитила его. От меня. А я как бы исподтишка не пустил его в мир своим сильным нежеланием. Получается, я его отнял!» Это было давно, забудь, подумай еще о чем-нибудь. «Не могу ни о чем. Прости меня, пожалуйста! Прости! Я правда не хотел его - но не потому, что просто не хотел, а потому что знал, что уйду от тебя… Нет, вру! Не так! Знал, что у нас не должно быть детей – что если будут, никому от этого лучше не будет, даже им самим. Это были бы несчастные дети». Мы молчали, над шествием медленно плыла Бодхона. «Я не мог это сказать тебе, и поэтому начал молча хотеть, чтобы этого ребенка не было. Прости меня! Я очень виноват перед тобой. И струсил, когда это случилось, не сказал, что причина может быть в моем нежелании. Прости!!». Ты давно прощен. Успокойся… Опять молчание. Вдруг он приподнялся на локте и тихо спросил, почему уже день и где мы идем. Заговорил ясно и быстро. Была ли связь, когда подойдут снизу, давно ли меняли повязку. Это было как чудо. Я отвернулся, а остальные не верили. Потом они начали отвечать, а я молчал, придавленный и полузадушенный, так и не понявший, кто и с кем здесь говорил. Носилки неслись легко, солнце появилось над цепью. Ночь уходила со всеми своими ливнями и отсутствующей луной. Дышалось легко, это была победа. Важная, наверное. Мы разве что не смеялись. Он был рад нам, давал советы, что делать с повязкой, рассказал анекдот и даже шутя подпрыгивал на носилках. Солнце вылезло из-за гребня и стало греть. Горы устроили праздник, и этот праздник был для нас. Все было прекрасно и счастливо. Сча-ст-ли-во. Потом он не ответил на вопрос. Заснул поди, сказал один из его группы и рассмеялся. Похоже, сказал другой – и, замерев на секунду, мы опустили носилки и бросились к нему. Быстро. Пульс. Еле-еле. Зрачки. Нет зрачков. Бля. Пульс улепетывал, его глаз вдруг вывернулся и стал смотреть в меня – я увидел в нем и Виталия, и беленькую, и всех, и всё, и упал на сухую траву лицом вниз, рядом с ним, руки лодочкой. Господи, Боже мой, упование мое, прости и спаси грешного раба Твоего, не дай ему смерти, ему не за что, он жил как мог, Господи, но все мы так живем, глупо, недостойно, не оставь его, ну пожалуйста же, пожалуйста! Не попусти ему умереть, излечи его от ран и болестей, успокой кровь, не дай, не дай, не дай! Мы столько несли его, вынесли эту ночь, вытащили, почти вернули, не забирай его опять, пожалуйста! Послушай меня, грешного раба, и укрепи слово мое, единственное нерушимое, есть море-окиян над тем морем стоит град каменный и горы, а среди тех гор каменных стоит Михаил-архангел, валяет и катает горы каменные, а закатывает теми горами каменными раба Божия от болести и ран, как крепки эти камни так будет и крепко мое слово. Господи прости меня, не весть что говорящего, и сохрани его, пожалуйста, не отдавай его туда, ему еще можно здесь, пожалуйста, не оставь его, не оставь Отче… Шорох. Травы заговорили на своем сухом языке. Шаг. За ним пришли. Взяли. Через два часа его везли воздухом в больницу. Спасатель сказал, шансов не очень. Наши пошли вниз, а я остался лежать как лежал. На ужин сделали яичницу и гречневую кашу. Юля Цветкова сорвала у баллона вентиль. Отделение разрядников ссорилось после горы. Потом пришел начспас и сказал, что звонили из больницы и передавали от доктора привет, он благодарил своих незнакомых спасителей. Так и сказал – «незнакомых спасителей». Внутри что-то заскрежетало и провернулось. Но до сих пор я в лежу лицом в тех сухих травах. И даже если когда-то встану и пойду, в них останется отпечаток меня. Поди исчезни оттуда.» На следующий год у меня не получилось поехать в большие горы. Я выводил эти буковки, сидя на балконе в центре Европы – Судетах – и смотрел, как гаснут и опять посверкивают огни трансляционной вышки на затягиваемом облаками Борне. Борн транслировал мне тоску, и ничто не было способно заглушить его мощный сигнал. У Судетских гор, заросших буковым лесом, по крайней мере не получалось. Летние чехи ходили по своим городам в одеждах псевдосуфиев, в непромокаемых куртках, с рюкзаками. У них была мода. Мне не хватало скал, солнца, троп, людей. А как же маки у морены Безенгийского ледника, а летящий балкон в Адылсу, а огни фонарей на ночном Адамташе?.. Горы оказались не чем-нибудь, а именно Солярисом, вылепленным играющим ребенком из пластилина, с обратным эффектом: он посылает тебе гостей из твоей памяти, а после сам становится таким, каким его хочешь видеть ты. За что отдельное спасибо. После гор остро понимаешь: жизнь не длинна и не коротка. Жизнь достаточна. Они - скребок, которым убирается все, без чего можно в жизни обойтись. Они как дети. Стоит появиться ребенку, как родитель начинает жить для него, оставляя себе лишь те занятия, без которых не может. Зато воля, которую он направляет на эти оставленные привязанности, усиливается во много раз и дает плоды. В этом смысле, альпинизм – великий ограничитель, бритва, острее Оккамовой ей отсекается все, на что тратишь время. Его поучение: сосредотачивайся на главном, умей хорошо. Что нельзя хорошо – оставь. Кстати – про «оставь» - автору дневника ужасно хотелось описать красоту, найти метафору, передать цвет, запахи, беззвучие, движение воды в ледяных колодцах. Но горы никому не даются, превосходят слова ровно настолько, чтобы хватило осознать их беспомощность. Потому ничтожен и автор, и любой, кто пытается описать великую эфемерность. Лучше описывать маршрут: технические детали всё скажут сами, метафоры не понадобятся. Здесь мы возвращаемся к суфиям: для них мир – неописуемая игра воображения. Грандиозная иллюзия. Нужных слов для нее не найти, потому что их нет. И это не имеет значения. И ничто не имеет. Псевдосуфий кланяется и исчезает в вечном кружении, обнявшись со страстями и страданием. Дай Господи, что-то и выплавится. Но не верьте ни одному его слову. Ни одному. Я ЛЕП ЛЮ ИЗ ПЛА СТИ ЛИ НА. © 21.07.08 00:04. Григорий Михайлов |
Псевдосуфий
Горная медитация размазана не только во времени, но и в пространстве, сложносочиненна настолько, что перестает быть просто медитацией, которая, в сущности, не очень замысловатый процесс.
