|
Автор: Анатолий Тубальцев
Наша с Димой «Семерка»
- Начало
Все, кто был в Приэльбрусье, конечно же, видели эту стену, нависающую над Терсколом, над Чегетом. Смотрится даже эффектнее, чем Эльбрус. Слева массивный Донгуз-Орун, справа через высокую перемычку граненая красавица Накра-Тау. Стена Донгуз-Оруна - это легендарная стена, которую первыми прошли Михаил Хергиани и Иосиф Кахиани. А стену Накры первым прошел со своей командой Виталий Абалаков. Одним словом, легенда на легенде. Но информации о прохождении перевала между этими вершинами нет. Вернее, тогда не было. Какие-то смутные слухи о неудачной попытке Москвичей, о якобы запрете подъема горным туристам вследствие огромной объективной опасности.
А мы тогда занимались не альпинизмом, а именно горным туризмом, то есть сложные перевалы, а не вершины. Альпинизм СССР это система, это альплагеря, это спортивный соревновательный принцип, жуткая трата времени, а горный туризм это самодеятельность. Как в мультике - сам наварил, сам ешь. По образному выражению Александра Бермана, альпинист устремлен вверх, а горный турист вдаль. И, кстати, поднявшись на сложный перевал, мы преодолеваем от 70 до 90 процентов сложности восхождения на соседнюю вершину. Напомню, что перевал - это понижение в гребне между двумя вершинами, седло. С этого седла до вершины иногда рукой подать.
Меня никогда не прельщал подъем по вертикальной стене. Не потому, что трудно или страшно. Не интересно. Тут ведь каждому свое. Как говорил герой известного кинофильма, один любит арбуз, а другой - свиной хрящик. Люди болеют сплавом на плотах по буйным рекам, и кроме этого для них не существует ничего, а кого-то просто тянет под землю в пещеры, в темноту, в тысячелетнюю сырость. Понятно, что есть фанаты подъема по абсолютно гладкой вертикальной стене, и чем длиннее маршрут, тем вкуснее.
Но даже в среде альпинистов нет однозначного мнения о содержании их любимого времяпровождения. Лезть вверх, ближе к небу, это однозначно, но как лезть. Так, знаменитый Владимир Шатаев считает, что суть настоящего альпинизма в свободном, так называемом, чистом лазании. И он потешается над неким Западным восходителем, который через каждые полметра проблемной стены лепил шлямбурные крючья и поднимался, переходя с лесенки на лесенку.
Это, значит, аморально. А вот когда группа альпинистов в Крыму под командованием Валерия Павлотоса поднималась по стене Шаан-кая весотой-то всего чуть выше 200 метров - это был подвиг. Девяносто процентов стены были не отвес, по-другому вертикаль, а навес, то есть, если плюнуть вниз, то на стену не попадет. И поднимались они, забивая параллельные дорожки шлямбурных крючьев. В ухо крючьев вщелкивали карабины, веревки и, натягивая веревки, поднимали этакие люльки, сродни тем, с которых маляры красят стены этажей. В этих люльках восходители жили, то есть, спали, варили обеды, готовили снаряжение. И при всем комфорте поднимались они эти двести метров восемь дней. Восемь дней!
А, когда погиб на Чатыне Игорь Рощин, я с удивлением прочитал, что группа поднималась по ромбу Чатына 12 дней. Целых двенадцать дней! Две недели ребята сверх напрягаясь, применяя все технические штучки и свое физическое совершенство, карабкались день за днем по сантиметру вверх, видя под ногами, да и вокруг, одно и тоже. Одно и тоже. Двенадцать дней. Две недели. Двенадцать ночей они ночевали в лучшем случае, сидя на полочке шириной с портфель, а в худшем - в подвесных гамаках. Каждый сам по себе над пропостью. А как же примусы, бензин, а пожрать, а миски помыть, а элементарный туалет, а минимальное общение, уже не говоря о бардовской песне ?
Итак, альпинизм или горный туризм? На Западе горного туризма вообще не существует, это нонсенс. Вообще, альпинизм во всем мире это хобби для заскучавшего среднего класса, развлечение, спортивный отдых в конце рабочей недели. Времяпровождение для не бедных. Почитайте Германа Хубера "Альпинизм сегодня". А альпинистов мирового класса, поднимавшихся на Гималайские восьмитысячники единицы по всему свету. Почитайте, с каким трудом легендарный Крис Бонингтон собирал команду, а заодно и деньги для экспедиции на южную стену Аннапурны.
Если кто не в курсе, то я поясню, чем Советский альпинизм отличался от "капиталлистического", короче - от всего остального. Весь мир путешествовал за свой счет, и это естественно. Человек на сэкономленные средства, призвав в помощь друзей, помолившись, отправлялся на запланированную точку земного шара. Это была экзотическая страна, где людей едят, или сплав на чем-то надутом по кипящей реке. Или поездка в горы. Но за свой счет.
Страна Советская отличалась от всего ненормального мира тем, что чуть ли не при живом еще Ленине некто Крыленко - нарком чего-то там, убедил Советскую власть, что воевать за Мировую революцию придется по всему миру, и надо к этому готовиться заранее. А воевать в горах, по теории вероятности, выпадало около тридцати процентов. Это имелось ввиду много чего. Это Индия, это Анды в Америке, это Альпы, что застряли посреди долбанной Европы, и которые Суворов перебороздил вдоль и поперек, ну и мало ли где еще.
Короче, с целью подготовки будущих Советских Альпийских стрелков была развернута целая индустрия, которая даже немного пережила Советский Союз. Это была империя, которая включала в себя сеть из более чем 50 альплагерей с мощной финансовой базой, материальным обеспечением, и. самое главное - широким финансированием людей, вовлеченных в систему. Советский альпинизм, как явление, был настолько массовым, мощным и профессиональным в хорошем смысле этого слова, что недоумевал весь западный мир. А ларчик открывался элементарно - на это были брошены огромные Советские деньги.
Что такого манящего было в старом Советском альпинизме? Вот, новичок входит в новый для него мир и оказывается рядом с мастерами, большими уважаемыми людьми, которые ничего из себя не корчат, а ведут себя на равных. Новичок попадает в незнакомую доселе атмосферу, где каждый старается взять на себя встретившиеся трудности. Надо сходить за снаряжением - все немедленно готовы, и руководитель вынужден делить задачи между участниками. Не потому, что кого-то надо подгонять, а просто для координации действий. Ты обеспечиваешь дрова для костра, вы ставите палатку, ты занимаешься продуктами, а вы разведайте путь вперед назавтра, только очень осторожно. И все участники энергично, без показухи, качественно делают свое дело.
Достигнув определенного уровня в официальном альпинизме, профи практически балдели. Организация экспедиции - все бесплатно, и никому никогда не приходил в голову вопрос, а почему бесплатно, а чьи деньги. Час полета вертолета Ми-8 оценивался в 200 Советских рублей. Вопросы есть?
А кроме того, командиры производства, что всю зиму старались на производстве или у кульмана, тот или иной высокого ранга альпинист, получали официальное уведомление от ВЦСПС - центрального органа профсоюзов СССР (каждый год), мол, данный человечек очень востребован страной, поэтому предлагаем Вам предоставить ему отпуск на все лето с сохранением заработной платы за все месяцы. И люди ( просто замечательные люди) целыми месяцами совершали подвиги, поднимаясь на вершины, или спасая пострадавших там.
Миша Туркевич, будучи уже заслуженным мастером спорта, покорителем Эвереста, очень хотел попасть на сборы в зимнем восхождении на Памире на пик Коммунизма в 1986 году. Казалось бы, чего проще, скажи организатору действа, что ты хочешь участвовать. Его ответ будет приговором. Либо тебя берут, либо нет. Но, если “да”, то тут встает вопрос, как быть с отсутствием многих дней на работе, где взять деньги на недешевый билет туда и обратно, как с продуктами, снаряжением и прочее, прочее. Решение этих вопросов было возможно только на халявном государственном уровне. Именно поэтому Миша позвонил в Москву тому самому главному разводилову Советского альпинизма Владимиру Шатаеву, мол, или я в доле? Тот увесисто ответил, что да, ты включен в состав в качестве дублера. Это означало, что все эти мелкие вопросики решены. Родина заплатит.
Именно поэтому Советские молодые люди (лучшие из лучших, кстати) отчаянно старались подняться по спортивной шкале как можно выше, потому что, во-первых, престижно, а во вторых, как можно быстрее записаться в элитарный бесплатный клуб и ездить на всевозможные сборы и соревнования с государственной финансовой поддержкой. Понятно, что все движение не упиралось только в деньги, но стимулировалось очень серьезно.
А чего стоила эмоциональная сторона походной жизни? Лавина хороших песен, масса замечательных, крепких людей, незлой юмор, ощущение настоящей дружбы, где все действительно за одного. Ну, и оценка своего реального тактического и техничного роста. И, самое главное, новичок, спустившись с гор и вернувшись к "гражданской" жизни, реально чувствовал изменения в себе. Он повзрослел. Он по-другому теперь смотрит на многие вещи, на людей.
Принято считать, что хронология жизни человека состоит из детства, юности и взрослой жизни, старость не в счет. Паспорт получил, чему-то научился, начал работать - все, ты взрослый. Нет. Если с получением паспорта закончилось взросление личности, то мы имеем дело с недоразвитым дебилизмом. Взросление вдоль всей жизни бесконечно. Нормальный человек постоянно поднимается (или опускается) в качестве оценки происходящего. И не только оценки, но и соответствующей реакции, ответных действиях.
Попасть в альпинизм можно было даже ничего не зная об альпинизме, купив в профкоме профсоюзную путевку. За очень небольшое количество рублей каждый житель СССР мог купить путевку в альплагерь на двадцать дней. Более того, эти путевки прямо-таки навязывали, отправляя неведомо куда девушек в босоножках и пенсионеров в костюмах при галстуках. Профкому было важно эти путевки реализовать, освоить, как тогда говорили.
Советские простофили обивали пороги профкомов, месткомов, парткомов и прочих важных органов с мольбами дать им возможность отдохнуть где-нибудь там далеко на Черном море за казенный счет. Чтобы с утра встать, умыться, приодеться и выйти в люди. Не жарить по утрам яичницу с колбасой, а красиво войти, нагрести и сесть за стол с полными руками халявы. И чтоб "мертвый час" как в пионерлагере. А вечером - кино или танцы. И белая свежая постель.
И никто не надоумил их, убогих, что можно было купить очень недорогую путевку в альплагерь на Кавказ. Двадцать дней, трехразовое питание, по вечерам кино и танцы, вокруг - жуткая красота, великолепный горный воздух, рядом хорошие люди, которые тебя не облапошат и ничего не украдут. От царапанья по скалам, вырубания ступеней во льду, а также возни с грязными веревкамив в первый же день можно было легко откреститься. Сказать, что обманули в профкоме, обобрали на большие деньги, пообещав песчаный пляж в Анапе.
Или астенично задышать, подняв глаза в небо, упомянуть радикулит, повышенное давление, старую травму в колене, рекоммендацию больше ста пятидесяти грамм за один раз не поднимать. Ну, ничего не поделаешь, придется провожать в порядке разминки по утрам по тропе до ледника свое отделение, идущее на восхождение, ну, а потом вернуться, принять душ, и радоваться жизни. И так три недели. Я слышал про такие случаи.
Ко всему прочему моему неудовольству Советским альпинизмом было то, что он был спортом. Не хобби, не отдыхом, а именно спортом. Со всеми присущими спорту обязаловками, которые я не воспринимал с детства. Что значит спорт? Ты как в спуске на санях зажат ледовыми стенками и единственная возможность двигаться - только вперед. Это не просто хождение в спортивных костюмах, это, прежде всего, гонка. Гонка за разрядами, за участие в различных соревнованиях, гонка в самих соревнованиях, борьба за попадание в какие-то избранные коллективы. С соответствующими минусами. Пропуск сезона - потеря статуса, нельзя было отсидеться на каком-то уровне, который тебе по душе, надо было гнать, гнать, гнать.
Стоять нельзя, тем более двигаться назад. Регулярные тренировки, за пропуски которых, ты лишался альплагеря. Участие в бесконечных сборах и соревнованиях. Ты спортсмен, ты должен только подниматься в спортивной стезе. А я к этому времени уже досыта навоевался в соревнованиях по борьбе Самбо, в стрельбе из малокалиберной винтовки, и плавании стилем Кролль. Я не хочу в этом смысле быть спортсменом, я хочу получать от гор не гонку, а удовольствие.
Умер Советский Союз. Впали в судороги профсоюзы. Испарились халявные деньги. Мгновенно сдулся Советский, легендарный на весь мир альпинизм. Скончался. В смысле массовости и колоссального ежегодного притока новых людей. Зрелые мастера спорта межпланетного класса, конечно же, не совмещавшие себя с тратами из собственных кошельков на свое хобби, еще какое-то время пытались найти лазейку, как-то решить вопрос. Дело приняло, как и во всем мире, коммерческий оборот.
К слову, тот же Владимир Шатаев заявил на весь мир, что он точно знает, где в свое время был благополучно пришвартован Библейский Ноев Ковчег. У него от Флинта есть карта Казбека, где крестиком отмечено. Надо только поехать и взять. Ну, каково? Тут одно из двух, третьего не дано. Либо это активная фаза запущенной шизофрении, либо очень немудреная попытка развести спонсоров и еще разок на халяву прошвырнуться в горы.
Самый востребованный семитысячник России сегодня - пик Ленина. Самый низкий, доступный, самый легкий. Целый бизнес построен на этом имени. Плати деньги (немалые в долларах), получи обслуживание. Когда-то очень давно Миша Туркевич перед его тогдашним драматическим траверсом Шхельды говорил, что траверс массива всех башен Шхельды последний раз перед ним делали сколько-то лет назад. ЛЕТ НАЗАД. Было мало людей, которым это было нужно.. Уже в те годы, а это середина восьмидесятых, никто не хотел так напрягаться непонятно ради чего. Однодневное восхождение, и сон в постели после хорошего ужина.
И у меня есть подозрение, что после Туркевича этот самый траверс всех башен Шхельды больше уже не проходил никто. И, скорее всего, уже никто и никогда не станет больше тратить на это деньги и драгоценное время. Смысла нет. Ушла мотивация. Изменилась суть поездок в горы. Уже нет смысла набирать балы, карабкаться по спортивной разрядной шкале до Мастера Спорта. Это ничего не дает ни в корыстном и ни в каком другом плане. А в смысле опыта и технических навыков, так, поднявшись на одну-две вершины, каждый уже считает себя суперменом. Повторюсь, изменилась суть поездок в горы. Люди стали ездить в горы за удовольствием или с целью кому-то что-то доказать.
- Ближе к делу
Но, к делу. Мы уже пару лет, накручивая маршруты в Приэльбрусье, поглядывали с других перевалов и вершин на седло между Донгуз-Оруном и Накрой. Перевал назывался "Семеркой", потому что прямо под ним через всю стену красовался ледник с ледопадами, похожий на цифру семь. Однажды при мне менеджер какой-то группы зевак, широко разводя руками, рассказывал историю, как во время войны с Германией, немцы-эдельвейсы задались целью смонтировать из ледников на всю стену гигантскую свастику. К счастью, не успели, сподобились соорудить изо льда только цифру семь. Комментариев у меня нет.
Ну, и, естественно, в какой-то момент решение родилось. Решение пришло, когда я в компании Воронежских друзей-альпинистов показал несколько слайдов и рассказал, как у нас с моим напарником по связке появился устойчивый спрос на как минимум разведку перевала. Приятели сказали, а почему бы и нет, особенно, если перевал до сих пор не пройден. Но на этот сезон у всех уже есть свои планы, поэтому, когда-то там попозже.
Попозже. Попозднее. А у нас планы рождались по ходу дела. Поэтому мы с другом решили вдвоем провести разведку. Подойти под стену, изучить вблизи, что к чему, присмотреть начало подъема, может даже, пощупать. Затем в доступном месте перевалить через гребень, и подняться на перевал с обратной стороны. Там короче и легче, заодно определимся со спуском после прохождения перевала. С перевала просмотрим верхнюю часть "Семерки". Если сложится, попытаемся немного приспуститься, так сказать, пощупать верхнюю часть маршрута.
Ну, решили, надо двигаться к осуществлению. Тут мой друг Дима говорит, что его жена категорически против его второй поездки. Дело в том, что в Мае мы уже были в горах, а сейчас осень, дети пошли в школу. Но Дима говорит, что кое-что придумал, так что не все потеряно.
Дима работал со своей женой в одном и том же "почтовом ящике", как тогда назывались очень уж секретные предприятия. Он сказал жене, что очень устал, что перетрудился в последнее время, и хочет отдохнуть пару недель где-нибудь в доме отдыха. Лучше, если вместе с женой, на что последняя резко возразила и сказала, мол, кто будет отправлять в школу двоих дочурок? Дима подумал и сказал, да, ты права, но как мне будет грустно одному без тебя.
Жена у Димы была крутой женщиной, поэтому, когда Дима сказал ей, что хочет пойти в профком (была такая инстанция для морочения мозгов населению) и купить путевку в дом отдыха, заявила, что лучше, чем она, никто не сможет выбрать место для отдыха. Ну, идут, ну покупают путевку на одно лицо куда-то там в Карпаты. Выходят, Дима говорит жене спасибо, куда бы я без тебя. Та идет к своему кульману, были такие нехитрые приспособления, а Дима возвращается в профком, с которым договорился заранее, сдает путевку, получает назад деньги, прикладывает палец к губам и говорит: "Тс-с-с-с-с-с-с-с".
Дальше начался прицесс накопления снаряжения, необходимого для поездки. Каждое утро, прежде чем отправиться на работу, я ждал Диминого прихода, который тоже по дороге на его работу, приносил в портфеле небольшой сверток с чем-нибудь. Горные ботинки-вибрам по одному в день, кроссовки, тоже по одной, свитер, мастерка, шерстяные брюки, спортивная шапочка, штормовка, штормовые штаны.
Два рюкзака у меня были, два ледоруба, две пары кошек, две каски, два хороших спальных мешка, палатка. Все остальное Дима недели две-три постепенно складировал у меня. Я заранее заказал два билета на самолет Киев-Минводы. Моя жена в курсе событий, а Димина - нет. Она просто счастлива, что ее муж наконец-то отдохнет от этой кошмарной работы. Но тут был нюанс. Димина якобы путевка в дом некого отдыха ровно на неделю и ехать на электричке пару часов, а у нас-то план пошире. Прилет-отлет, одна только дорога от Минвод до Терскола занимает пять часов. Акклиматизация к высоте должна занять минимум 3-4 дня. Без этого лезть на высоту более четырех километров опасно, тем более зимой. Ноябрь в горах это уже зима.
Поддерживать связь договорились так. Дима из оборота изъят, хотя дома у него телефон был. А я при первом же удобном случае звоню домой и сообщаю о наших успехах. Прилетим - позвоним, приедем на место в Терскол - позвоним, ну и дальше по ходу дела. На настенном календаре нарисовали красным фломастером кружок вокруг числа, когда Дима должен вернуться домой после замечательного отдыха в Карпатах по путевке. В этот день вечерком моя жена должна будет пойти к Диминой жене и, типа, разыграть комедию.
Мол мужики-то наши нас надули. Мол, твой в санатории, а мой в командировке. А они в горы подались, ну, чисто, дети малые. Мой муж только что звонил, у них все в порядке, они очень торопятся, поэтому решили позвонить только по одному телефону , там долго ждать. Бросили жребий, выпал наш телефон. Поэтому, не волнуйся за Диму, они уже в пути, все в порядке. Нам тогда даже в голову не пришло, что легенда не клеится и шита белыми нитками. Ну, хорошо, обманули одну жену, а вторую? Где-то же мы должны были собираться. Рюкзаки, снаряжение, провизия. У нас же не было третьего участника заговора.
- Путь туда
Дни бегут, часы тикают. И вот в одно прекрасное утро, очень рано,еще темно, Дима заявляется ко мне. В костюме, галстуке, начищенных туфельках, с портфелем. Само собой, выбрит и причесан. Весь его парадный прикид мы размещаем на вешалках в шкафу, а вместо этого оба симметрично одеваемся-обуваемся в горную одежду, переодеваться больше уже будет негде. Взваливаем тяжеленные рюкзаки, делаем "оревуар" и превращаемся из обычных обывателей в рисковых искателей приключений.
Приезжаем в Жуляны, есть в Киеве такой маленький аэропортик. Там бедлам. Тыща людей, базар, ругань, узлы, чемоданы. Оказывается, что уже пару дней никто никуда не летает по совокупности разных причин. Наш рейс, конечно же, отложен. Выходим на улицу покурить. Нам дорог каждый час. Рядом с нами какая-то Кавказская семья бурно обсуждает свои дальнейшие действия. Они летят на что-то очень для них важное и очень опаздывают. Я прислушиваюсь и слышу, что им тоже надо было лететь в Минводы, и они говорят, что надо сдавать билеты, переезжать в другой аэропорт и лететь до чего-то другого. До чего именно я не понял. Я обращаюсь к ним напрямую и спрашиваю про их план. Они сбивчиво объясняют, что существует рейс из Борисполя до Грозного, который перед Грозным где-то там садится, и это близко к Минводам. А там автобусом.
Все. Решительно сдаем билеты с небольшой потерей, перетаскиваем наши рюкзаки в фирменный автобус и едем в Борисполь, недавно построенный новый аэропорт в 40-ка километрах от Киева. Пока едем, засыпаем в обнимку с рюкзаками. В Борисполе порядка побольше, чем в Жулянах, берем два билета до этого самого где-то перед Грозным и летим. Голодные до невозможности. Через час полета стюардессы начинают катать по проходу какие-то огромные страшные черные ящики на колесиках. Оказывается, нас сейчас будут кормить. Бесплатно. Тогда мы столкнулись с этим впервые, это был новый шаг Аэрофлота, мы еще отнесли бесплатную кормежку на счет легендарного Кавказского гостеприимства.
Если кто помнит, то в старом Аэрофлоте при взлете и посадке стюардессы ходили по проходу с небольшими подносами, на которых горкой лежали маленькие конфетки типа "Барбарис". Но в какой-то момент, помню как сейчас, я летел в Ленинград, вышла стюардесса, встала в позу и торжественно объявила, что, согласно какому-то там распоряжению от какого-то числа, конфеты в самолетах отменяются. Вода, по требованию, если кому-то надо, пожалуйста. Самолет аж вздохнул. Полет в Аэрофлоте стал полностью диетическим.
А тут тебе не сосучки в пестрых фантиках, а целый набор с игрушечными вилками-ложками, с куском настоящего мяса, гарниром, каким-то салатиком, маленькой коврижкой, крошечным непонятно чего, маленьким пузырьком с какой-то жидкостью и герметично упакованной салфеткой, чтобы утереться напоследок. И все бесплатно. Мы в анабиозе, мы счастливы, тем более, что основательно проголодались. У нас, конечно же, была своя запасенная жратва, был примус, но разводить примус в самолете, вы-ж понимаете.
Я свою долю съел, что называется до дна, даже муравьишке подкрепиться осталось нечем. Оттопырил живот, вскрыл герметичную влажную салфетку с небесным запахом и с удовольствием утерся. Ну, в смысле, тщательно вытер руки. Оценил заодно востребованность такой салфетки. Например, на Кольском с утреца, когда еще в потемках, на морозе повозились с печкой, вытряхивая в снег дымящиеся головешки, затем упаковали эту самую печку в рюкзак, а затем, с чуством собственного достоинства достали маленький легкий пакетик, вынули салфеточку и культурно освободили руки от сажи и копоти. А мы тогда, как дураки, давай черпать снег, обтирать руки, и так несколько раз, потом помахать в воздухе, будто взлетаем, а потом руки об штаны. Отсталые, убогие. Нет слов.
Дима, как Шура Балаганов, долго обмахивался платком, затем взял нераспакованную волшебную салфетку и спрятал в карман. Сказал, еще пригодится. Его салфетка, ему виднее. Знать бы заранее, свою бы тоже сберег.
Прилетели. Как это у Высоцкого: "Как только прилетели, сразу сели". Так и мы. Выяснили, что автобусов отсюда до Минвод (возможно Минводов) не существует, а ближе всего к нашей цели автобус до Нальчика. Ну, едем в Нальчик. Венгерский Икарус, большой, полупустой, холодный, сквозняки по проходу. Несмотря на мелкое дрожжание всего тела, начинаем дремать. А на весь салон гремят “Земляне” со своим "Хорошо, что есть на свете это счастье путь домой". Видимо, песня только что появилась у шефера и она ему очень пришлась, потому что он без конца ее крутит. Закончилась, и, что называется, "мочало, начинай сначала". А у меня сквозь сон тревожная мысль, что, мол, когда реально будем ехать домой, неплохо ее послушать, а сейчас бы лучше Пугачеву с чем-нибудь лирическим.
Приехали на автовокзал в Нальчике. Холод собачий, льет дождь, на перроне ни души и ни одного автобуса, надвигается ночь. Идем к кассам. Да, слава богу, будет автобус до Минвод (или Минводов), он отправляется через час с небольшим. Купили билеты, вышли под навес на перроне. Дождь стучит по навесу, холодно, неуютно. Дима говорит, что нет смысла здесь торчать, времени вагон, пойдем в буфет, согреемся, попьем пива. Кто бы возражал. Бросаем рюкзаки на лавочку, дружно идем в буфет, покупаем и пьем медленно с удовольствием пиво, сидя на жердочках вокруг крошечного круглого то ли стола, то ли плахи. Дима говорит, еще по одной не помешает, мы уже почти двое суток в пути. По две не помешало, но за 10-15 минут до нашего рейса мы выходим под ливень на платформу к нашими рюкзакам.
До отправления 10 минут. Никакого движения. До отправления 5 минут. Льет дождь. Время отправления 00-00. Изменений нет. Ждем 5 минут, ждем 10. Пустой причал, ни одной души. Мы ждем еще какое-то время, а затем активно делим функции: я остаюсь здесь с рюкзаками, и в случае внезапного прибытия нашего автобуса, набрасываю на него лассо с якорем и удерживаю сколько надо, а Дима должен вытрясти из "администрации" причины и варианты выхода из ихних убогих ситуаций.
Возвращается Дима. Издали видно, что у него сложная физиономия. Рассказывает суть происходящего. Оказывается, автобус был, но он не местный, а Минводовский, что очень важно, он прибыл намного раньше расписания, ну, торопился человек, гнал, увидел, что на платформе никого нет и завернулся обратно домой. А расписание для него не указ. Это тебе не Советский Союз.
Больше автобусов до Минвод (возможно, Минводов) сегодня нет. Или ночевать тут под дождем в этом ихнем Нальчике, или что. Я лучше ориентируюсь на Кавказской местности, поэтому на этот раз к кассам иду я. И узнаю, что еще через час будет последний автобус до Тырныауза, а это полпути до Терскола, то есть до нашей цели. Я обмениваю наши два импотентные билета на пару новых бесценных возможностей и возвращаюсь на перрон. Дима, услышав приговор, говорит, что, час впереди, еще по пиву? Я отвечаю, нет, купить купим, пить будем, но не отходя от кассы. Я сторожу рюкзаки, Дима сходил за пивом, расслабились.
Дальше сценарий повторяется с точностью до мелочей. До отправления 10 минут. Никакого движения. До отправления 5 минут. Льет дождь. Время отправления 00-00. Изменений нет. Ждем 5 минут, ждем 10. Пустой причал, ни одной души.
Я, весь разъяренный, бегу ругаться, но вместо препираний мне ласково сообщают, что, мол, не приехал, ну и не приехал, ничего страшного, бывает и так, это тебе не Советский Союз, и, самое главное, что у них тут есть внештатные рейсы когда угодно и куда бы то ни было. Это недалеко, буквально за углом. Тащимся туда под дождем. Да, стоит Пазик, водила крутит на пальце ключи и завывает: "Тырныауз, кому Тырныауз". Оговариваем убытки, залазим и едем.
До Тырныауза добрались, когда уже стало светать. Сели на лавочке слева от "Главного Входа в Автовокзал", такой сарай с запертыми на навесной замок дверями, и безмятежно отключились. Когда проснулись, протерли руки-ноги, закурили, я обратил внимание, что прохожие, во множестве снующие мимо нас, как-то странно пялятся на наши рюкзаки. Посмотрел. Оказалось, что мы, после чудесного полета на ковре-самолете, даже не обратили внимание на то, что к нашим рюкзакам были прикреплены бирки. Такие яркие крупные картонки, о чем-то, видимо, сообщающие чиновникам авиаслужб. Бирки были красивые, броские и на них почемо-то было крупно красным написано STUTTGARD. Ну, видимо, вот так у них в Аэрофлоте, свои бирки закончились.
То есть, мы то ли прибыли из Штутгарда, то ли туда собираемся. Мы, короче, иностранцы. Я оценил внимание зевак к нашим рюкзакам, отцепил презренные буржуйские бирки и выкинул их в помойку, встал в очередь и купил два билета на обычный наш Советский родной рейсовый автобус до Терскола, в который мы влезли и вздохнули с облегчением.
Терскол! Целых два года я здесь не был. Вот наша гора, вот Эльбрус, вот турбаза под названием "Чегет", которая больше смахивает на многоэтажную гостинницу. Заходим в миниатюрный еловый лесок напротив гостинницы, ставим между елок палатку, и короткое время решаем вопрос, готовим еду сами или идем побираться в цивилизацию. Кроме нас в этом лесочке никого, не сезон, вокруг сугробы. Поскольку, мы уже изрядно поиздержались материально, добираясь до этих елок, решаем питаться за свой счет. Варим на примусе что-то съедобное, загружаем результат внутрь, примус выкидываем наружу и заваливаемся спать. Спа-а-а-а-а-а-а-а-а-ть.
- Семерка
Утром, пока Дима готовил завтрак, я сходил на турбазу (которая гостинница) и порасспрашивал о перспективах. Мне объяснили, что сегодня канатка до кафе "Ай" на Чегете работает, потому что есть группа заинтересованных иностранцев. А в последующие дни по обстоятельствам, но в любом случае только до 16-ти ноль-ноль.
Кафе "Ай" - это по описанию начало тропы до Северного приюта Донгуз-Орун, который расположен прямо под "Семеркой". Часа два-три пешком. Здесь на приюте плановые туристы, или как мы их издевательски называли "матрасники", ночуют, а наутро с проводниками штурмуют некатегорийный, то есть не очень сложный перевал Донгуз-Орун. С перевала они спускаются вниз до Южного приюта, копия Северного, где опять же запланирована ночевка. А поутру на автобусе вниз. Зугдиди, Сухуми, песчанный пляж Черного моря, солнце, сухое вино, танцы и всякое такое.
Прилепившаяся к горе Чегет, круглая инопланетная стекляшка-кафе "Ай", наверное, самая известная кафешка в СССР, мелькавшая во множестве разных фильмов. Ай - на местном языке, по-Балкарски это луна. На эту луну я не прилунялся ни разу, не пришлось по причине экономии денег и времени, но мимо проходил с десяток раз. Вот и сейчас, соскочив с кресел канатки, проходим по тропе мимо, навстречу надвигающейся стене. Как, согласно Александру Берману, говорил Иосиф Кахиани, когда они с Хергиани шли к своему рекордному восхождению, вот она наша стена, сами к ней идем. Так и у меня стучало в висках "сами к ней идем". Как приговор.
А стена, жутковатая при такой погоде, приближается, выныривая из снежного тумана то правым, то левым боком, занимая пол неба, вся запорошенная снегом. И погода подходящая, пасмурно, ветер с колючим снегом. Причем, в лицо. Навстречу по тропе спешит группа девчонок, человек пять- семь. Остановились, оказывается, это именно те самые иностранцы, ради которых включили канатку. Хеллоу. Хай. Хау ар ю? Из ит ОК? Вотс гоуинг он? И прочая пустобрешь. Они бегом вниз от погодных неприятностей, а нам деваться некуда, мы вперед, мы сами добровольно назвались груздями.
У меня есть слайд, где я сижу, спрятавшись от ветра за крупный камень, спиной к "Семерке", снимок, сделанный через пару минут после расставания со встреченными иностранками. За спиной смутно просматривается заснеженная стена и, что немного облегчало ситуацию, это мысль, что, слава богу, нам не надо сегодня лезть по этой стене, надо только разведать ее с обратной стороны.
Приволоклись мы тогда сквозь непогоду, тяжелые рюкзаки, снег в лицо и нашу еще неакклиматизацию к Северному приюту. Приют - это такая жестяная полубочка, лежащая на боку, размером метров десять на пятьдесят, внутри со старомодными железными кроватями человек на двадцать-тридцать. Сервис. У этой самой бочки ветер оторвал пару-тройку железных листов в крыше. Оторвать оторвал, но не унес, и они под ветром настойчиво гремят и громко хлопают, требуя полной свободы. Заходим. По углам сугробы снега, ряды голых сиротливых кроватей. По ногам сквозняк, сверху железный грохот.
Бочка бочкой, но с одного торца к ней прилеплен небольшой кирпичный сарай - не сарай, но что-то немного посолиднее. Идем туда. Оказывается, это место для проживания людей с более высокой социальной ориентацией. Здесь проживали инструкторы и особо важные гости. Буржуйка по центру, одинокое застекленное окошко на "Семерку", кривобокий шкаф, стол, вдоль стен двухъярусные широкие нары. Нары заняты пачками матрасов, которые следующим летом обязательно поженят с железными кроватями для Советских профсоюзных путешественников.
Причем, нары вдоль одной из стен без матрасов и сильно повреждены. Из них, явно силой, выворочены пара досок, остальные пытались безуспешно корчевать. Видно, что энергии было потрачено немало, доски сильно выщерблены, пол вокруг усыпан щепками. Все добытое непосильным трудом, скорее всего, было стоплено в присутствующей на месте преступления печке.
"Совет в Филях" занял тридцать секунд. На мой взгляд, мы справедливо решили, что, если уже вандализм налицо, и сильно поврежденные нары в любом случае надо менять, то, почему бы нам не доломать то, что недоломано, и не обеспечить себе теплую ночевку с печкой. Тащим сюда рюкзаки, беремся за ледорубы и за полчаса активной акклиматизации добываем немного дров для спокойного сна. Складываем аккуратно миниполенницу под окном и отдыхаем, покуривая и глядя на заснеженные горы. Как говорил мой друг детства: "Каффф". Вместо "кайф".
Каффф скончался внезапно, когда Дима сказал, что увидел какое-то движение в наблюдаемых снегах. Напряглись, присмотрелись, глаза молодые. Да, действительно, со стороны перевала Донгуз-Орун по снегу спускаются две точки. Если со стороны перевала, то это никакие не матрасники. Значит, либо альпинисты, либо местные абреки. А мы тут наворочали, наломали. Быстренько прибрались, замели щепки, сели, как не в чем ни бывало, курить.
Открывается дверь, и вместе с пургой входят два заснеженных лица Кавказской национальности. Один из них с кинжалом на поясе, другой с винтовкой на плече. Шутки кончились. Я уже много раз на Кавказе плотно общался с местными и знаю, что чем выше в горы, чем суровее быт, тем легче с людьми договориться и найти общий язык. Имею даже ценный подарок от одного пожилого свана, как сегодня говорят, полевого командира. Нож. Самодельный, конечно же нож, сделанный, как он гордо заявил, из самой лучшей японской стали. Из клапана от двигателя какой-то японской техники. Пригодилась, значит, техника, повезло ей. Нож и в самом деле был классным, он точился до бритвенного состояния и долго хранил заточку.
Суровые ребята поздоровались, отряхнулись. Тот, который с винтовкой, уставился на изуродованные нары, долго смотрел, потом повернулся к нам: "Вы?" Мы говорим, нет, боже упаси, мы сами только что пришли, видите, даже рюкзаки еще не распакованы. Пауза, полная сомнений тянулась долго, но, почесав репу, они сообразили простую вещь. Размер нашей микрополенницы под окном намного меньше объема деревянного ущерба нарам. Выломанного дерева должно было быть раз в десять больше. Печка остывшая, в комнате холодно, значит добытое стоплено не сегодня.
Расслабились, помянули нехорошими словами тех, кто это сделал, рассказали, по какому случаю они здесь. Они охотятся на ирбиса. Ирбис - это Кавказский барс, обитающий высоко в горах. Именно этот образ использовали, когда было решено альпинистам, покорившим все семитысячники Советского Союза, присваивать почетное звание "Снежный барс". Ребята его выследили в снегах и подкрались достаточно близко, но винтовка дала осечку, барс что-то учуял и стремительно исчез. Охотники решили спуститься к приюту и разобраться с винтовкой.
Спрашивают, есть ли у нас с собой какой-нибудь инструмент. Говорю, есть, поскольку мы всегда берем какой-то минимум вещей, которые могут не просто понадобиться, а буквально спасти. В первую очередь это, конечно же, аптечка с запасом медицины на разные нехорошие случаи, и ремонтный набор, чтобы зашить, что оторвется, заклеить отделившуюся подошву у ботинка (такой случай был реально), починить примус, без которого жизнь в снегах не очень веселая.
Раскладываю наш нехитрый набор, а парень разбирает винтовку. Вынул затвор, достал, покореженный патрон. Я разбираюсь в оружии, и его винтовка меня тронула. У него была длинная трехлинейка Мосина 7.62, очень старая. Сергей Мосин вооружил армию Русских пацифистов своим нежным чудом в далеком 1891-ом году, а в начале 1930-ых годов, точно не помню, винтовка была модернизирована. Ее сильно укоротили, сделали мелкие переделки в затворе и, самое главное, для нее сделали новый патрон.
Старый патрон был с выступающим донцем, шляпкой-закраиной, которой патроны иногда цеплялись друг за друга, приводя волшебный механизм в ступор. Новый патрон сделали циллиндрически гладким с круговой проточкой вместо выступающей закраины. Старые патроны не подходили к новой винтовке, а новые к старой. Так вот, покореженный патрон, который парень с трудом извлек моими плоскогубцами из патронника, был именно с выступающей закраиной. То есть, это была оригинальная винтовка имени уважаемого любителя детей всего мира товарища Сергея Ивановича Мосина, и какого дореволюционного года выпуска она была можно только гадать.
С раритетными патронами у ребят напряженка, поэтому, перекошенный патрон охотник долго и аккуратно выправлял плоскогубцами и моим же айсбайлем, у которого одна из функций - молоток. По-моему, неплохо преуспел, потому что патрон в результате усилий, как говорил ослик Иа, и входит, и замечательно выходит. С благодарностью вернул инструмент, и мы пошли ужинать. Ужин приготовил Дима на нашем примусе, а наличные дрова были сожжены в печке, что немного подняло в помещении градус, если уж и не по Цельсию, то точно по Фаренгейту.
Охотники сказали, что завтра они остаются на приюте, днем немного поднимутся и попытаются увидеть зверя в бинокль, который у них был. А наш план оказался под вопросом. Дело в том, что я, готовясь к поездке, просчитал в днях наш график. Вчера поздним вечером мы с равнины 0.000 прибыли в Терскол на высоту 2.100 метров. За сегодняшний день мы добрались до приюта на высоте около 2.350. Высота Накры 4.275 метров, что на два километра выше. Нужна хорошая акклиматизация.
Я предполагал завтра сделать радиальный выход на перевал Донгуз-Орун. Не спеша туда, не спеша обратно. Очень много снега. Перевал Донгуз-Орун это 3.200 метров. Набор высоты почти километр, спуск назад в приют, физическая нагрузка, то есть, неплохая разминка. На следующий день такой же радиальный выход на перевал Безъимянный 2А, что немного посерьезнее. Во-первых, переться дальше, а во-вторых, высота 3.700. То есть, набор высоты полтора километра. Дальше спуск и день ничего-не-деланья, попросту, отдых. Ну, а затем - вперед.
Ну, состряпал план, иди выполняй, иначе зачем нужны планы. Дело в том, что все эти акклиматизационные перемещения я предполагал налегке, без рюкзаков. Рюкзаки тяжелые, да и незачем тащить с собой в первые дни лишний груз. Палатку, если не придется ночевать. Примус и бензин в канистре, если не собираемся ничего готовить. На приюте планировалась наша база на несколько дней. Зимой здесь никого нет, не страшно оставить вещи на день без присмотра.
А тут завтра нам надо на перевал, а эти незнакомые ребята останутся с нашими рюкзаками. Когда мы сидим напротив друг-друга, они неплохие ребята, а когда уйдем? Рисковать не хочется. Палатка, примус, кариматы, хорошие спальники, тушенка, вторая веревка, кошки, крючья, карабины и так, по мелочи. Открываем с Димой очередной "Совет в Филях". Он согласен со мной, проблема налицо, ищем варианты. Дима решительно предлагает лезть уже на маршрут без акклиматизации.
Тащиться с тяжелыми рюкзаками на Донгуз-Орун, а потом под каким-то предлогом якобы, что-то забыли, вернуться на приют, по такому снегу очень тяжело. Мы даже прикинули вариант закинуть рюкзаки под перевал и вернуться на ночь на приют. И отказались. Ночевать без спальников можно, это мы проходили, а ужин, а завтрак, а просто попить водички. Не тащить же с собой примус с кастрюлей. У меня вопрос с акклиматизацией всегда был болезненным, но не настолько, чтобы на него молиться. Это через пару лет после этой нашей поездки я на Караугоме по полной программе наелся понятием акклиматизация. Но до этой пытки еще далеко, а сейчас я решаю, что, почему бы и нет, вперед.
Ближайшее место, где можно перевалить через Главный Кавказский хребет в нашей местности - это перевал Донгуз-Орун ложный, это наш план. Высота перевала Донгуз-Орун ложный 3.400 м, это намного левее и ближе к Накре, чем Донгуз-Орун общедоступный. Высота 3.400 не такая уж смертельная, тем более, что сразу за перевалом спуск на сотню метров на висячий ледник. Мы сейчас сидим на 2.350, немного поработаем, поднимемся-спустимся и окажемся чуть выше трех тысяч. А уж там точно никого нет, и можно будет, не спеша, акклиматизироваться. Должно быть все в порядке.
Сказано - сделано. Переночевали в тепле, благо матрасов не меряно. Матрас снизу, матрас сверху, посередине спальник.. Утром собрали рюкзаки и до свидания, приют. Вперед и вверх, но очень медленно. Слишком много снега, приходится буквально копать траншею. В голове зудит тревога - много снега, значит, лавиноопасно.
Выше, выше, медленно, но выше. На какой-то снежной полочке присели отдохнуть. Сидим на рюкзаках, смотрим вниз. Там, внизу на фоне щебенки, припорошенной белыми снежными клоками, угадывается наш приют. Отсюда он смотрится как серебристая недокуренная сигарета.
Вот и перевал. Донгуз-Орун ложный. Этакая узкая щель в скалах. Спуск не знаком, поэтому забиваю пару крючьев, и дюльфер вниз. Продергиваем веревку, оглядываемся. Слева, в продолжении гребня стоит Накра, но повернутая незнакомой стороной, так сказать, боком. Бок очень красивый, мне даже показалось, что красивей фаса. Что-то таинственное. Мы стоим в самом низком месте висячей ледовой полочки, путь в сторону Накры идет влево- вверх, а нам вверх пока нельзя, мы и так уже выше 3.000 на второй день. С набором высоты лучше подождать, поэтому, надо ночевать где-то здесь.
Очень мощные сугробы вокруг, поэтому решаем выкопать пещеру вместо возни с палаткой. Два с половиной часа битвы со снегом, и пещера готова. Битвы, потому что, углубившись в сургоб на метр, натыкаюсь на лед. Ну, лед не настоящий, не такой, чтобы на коньках, но препятствие серьезное. А день кончается, уже темнеет.
Я стою на коленках на расстеленном куске полиэтилена и лопаткой Диминого ледоруба широкими круговыми движениями срубаю лед, за один раз на ширину ледорубной лопатки и на глубину пары сантиметров. Чтобы пещера углубилась вперед на эти сантиметры, надо сделать таких движений от потолка будущей пещеры до пола полтора-два десятка. В процессе активной траты энергии даю сам себе клятву, что для следующей экспедиции обязательно сделаю снежную пилу. Сказывается высота и отсутствие акклиматизации, поэтому достаточно быстро выдыхаюсь. Чрезмерно напрягаться на уровне подвига еще рано, поэтому лезу наружу.
Рядом со входом в наш будущий дом Дима набирается сил, развалившись в кресле, которое мы соорудили из двух наших рюкзаков. Один рюкзак в роли сидения, а другой - спинки. Подлокотников нет. Дима лезет в нору с миской в руке, в потемках сгребает весь вырубленный и уже никому не нужный ледовый мусор, вытаскивает его на полиэтилене наружу, вытряхивает и лезет за следующей порцией. А я в это время, развалясь в кресле и глядя в черное с огромными звездами небо, отдыхаю, то есть, восстанавливаю дыхание, и лишний раз вспоминаю снежную пилу. Потом опять меняемся местами. Кресло не пустует.
И так два с половиной часа. Я рублю, Дима выгребает, я рублю, Дима выгребает, по очереди валяемся в кресле, как это, в Евангелие от Матфея - возлежим. Однако, стемнело, ночь на дворе, но и дом уже готов. Залазим, разстилаемся, зажигаем примус, готовим что-то съедобное. Переглянувшись и, поняв друг-друга без слов, извлекаем фляжку с драгоценным продуктом и наливаем в кружки порцию целебного.
Следующая экспедиция только со снежной пилой. Во-первых, она явно облегчает жизнь в снежных случаях, таких, как сейчас, во-вторых, это лишняя возможная точка опоры на снегу в качестве снежного якоря, и даже в палатке она полезна как подставка под примус, и в-третьих, дюраль - он не весит ничего, можно было бы и раньше, как говорил старший лейтенант Евгений Таманцев, протереть мозги. Точно, пилу надо будет сделать. А пока... Спать...спать...спать..
Открываю глаза. Над головой волнистый голубой потолок. Значит, на улице уже светло. В пещере не то чтобы тепло, но не холодно. Состояние мое нормальное, никаких проблем. Поворачиваюсь к Диме. Он лежит на спине с закрытыми глазами и на лице застывшая гримасса адских мучений. Спрашиваю, как дела. Дима, с трудом ворочая губами, говорит, что страшно болит голова. Мигрень.
Приплыли. Не надо было лезть на высоту. Дима говорит, что неплохо бы горячего чайку. Ну, встаю, вылажу на улицу, наливаю в примус бензин. Туман. Вокруг все завалено снегом, вместо черных скал всюду белым бело, видимо, всю ночь шел снег.
Пока занимался бензином, где-то в стороне перевала Донгуз Орун ухнула лавина. Саму лавину я не видел, но звуковой эффект приличный. Залазию назад, разжигаю примус и, пока вожусь с завтраком, мучительно прикидываю, что делать. Выходов всего два. Либо срочно вниз, сбрасывать высоту, либо попытаться отлежаться. Отлеживание рискованно, если Диме приплохеет еще круче, то один я не смогу спустить его вниз. Срочно вниз тоже рискованно, потому что дико лавиноопасно.
Если все-таки вниз, то вариантов опять же два. Либо назад через щель ложного Донгуз Оруна, но там, по ту сторону, обширные наклонные снежные поля, по которым мы поднимались, а на спуске они лавиноопасны. А путь на юг в Сванетию даже по описанию лавиноопасен, да к тому же он описан детально от законного перевала Донгуз Орун, а не от нашего фальшивого. Отсюда никто никогда не спускался, на фиг никому это было не нужно. Значит, надо будет искать спуск самим, мыкаясь в лавиноопасной зоне.
Хрен ни на копейку не слаще редьки. К тому же, если спускаться на юг в Сванетию, то придется пилить пешком аж до Зугдиди, ведь "матрасников" сейчас нет, а, значит, и плановых автобусов нет. А, если все-таки назад, то я при подъеме приметил скальные гребешки между снежными полями, можно рискнуть по ним и проскочить мимо лавин.
Пьем чай с бутербродами из оставшегося хлеба с колбасой. Время идет. Объясняю ситуацию Диме, спрашиваю его мнение. Дима отвечает, что нет, нет, вниз не идем, тем более, что опасно. Ему просто надо день отлежаться, и все пройдет. Решаем, что именно так и сделаем. Даю Диме пару таблеток пятерчатки и лошадиную дозу аскорбинки. Он лег в надежде уснуть, а мне валяться не хочется. Я отодвинул кастрюльку с чаем в уголок пещеры, рядом поставил Димину кружку и взял с него слово, что он постарается побольше пить, вылез наружу, прихватив страховочную систему, кошки и веревку.
Где-то рядом со входом в пещеру должны быть наши ледорубы, которые мы вчера воткнули в снег перед тем, как залазить внутрь. Их нет. С ужасом понимаю, что ледорубы унесло ветром, видимо, ночью был сильный шторм, а мы даже не услышали. Что значит пещера.
Какая фатальная ошибка, и мы теперь без важнейших альпинистских инструментов, тем более, что один из ледорубов - мой айсбайль, то есть, теперь нечем будет даже забить крюк. Приходит мысль, что, может, я ошибся, забыл, и мы воткнули их с другой стороны от входа. Но и здесь их тоже нет. Только торчит из снега черный бок канистры с бензином. Тут я вспомнил, что когда вылазил заправлять примус, то канистра была почти полностью запорошена снегом. Но ведь не унесло, да и ледорубы не веточки-пушинки, иди, унеси, если они вошли в снег почти по самую головку.
Пошарил руками в снегу. Фу, ты, черт, вот они. Стоят железячки миленькие, с одной стороны заметенные полностью, так что не видно. В самом деле, как мне могло прийти в голову, что ветер унес ледорубы. То ли высота сказывается на умственных способностях. Запрягаю себя в страховочную систему, привязываю кошки к ботинкам, веревку через плечо, ледоруб в руки, и потихоньку вперед. Вперед - это к седлу на одном из гребнней, растущих из Накры, за которым спуск на ледник, стекающий с той самой красавицы Западной стены.
Вот он, мой очередной перевал, впереди. Скорее, перевальчик. Иду не спеша, во-первых один, а во-вторых торопиться некуда. Надо определиться с местностью. С перевала вниз длинный кулуар, снега в нем почти нет, видимо, упел сойти лавинкой, кулуар достаточно крутой. Спускаюсь по кулуару на ледник.
Место, где я стою, называется цирк. Не в том смысле, что здесь обитают клоуны (клованы, как говорил Быков), а такая горная конструкция. Слева от меня стена контрфорса от Накры с кулуаром, по которому я только что спустился. Справа параллельно ей стена другого контрфорса, в котором еще надо будет найти проход, чтобы подняться на Накринское плато, исходное место для штурма перевала "Семерка" с Юга. Это лево-право, а прямо передо мной Накра, замыкающая это лево-право в тупик.
Западная стена Накры от самого низа до самого верха. Мне она очень нравится, и глаз автоматически начинает шарить по стене, оценивая неровности рельефа и прикидывая возможные пути подьема. С одной стороны, не может быть, чтобы здесь никто не поднимался, очень уж притягательно и доступно. Но с другой стороны, ни у Наумова, ни вообще нигде я не нашел даже упоминаний о Западной стене Накры.
Ледник завален свежим снегом, и есть ли под ним трещины не видно, а, значит, прогуливаться по нему опасно. Ледник ровный с небольшим уклоном, то есть, если трещины есть, то скорее всего поперечные , от борта до борта. Значит, наименьший риск - это пересечь ледник кратчайшим путем. Утаптываю снег вокруг ледоруба, воткнутого чуть под углом по самое не могу, снимаю с плеча и закрепляю на нем конец веревки. Прикрепляюсь сам к веревке карабином с узлом Бахмана. Теперь, если, не дай бог, доведется провалиться в ледовую трещину, то есть вялая надежда, что ледоруб выдержит рывок, и я повисну. Ну, а дальше, как пел Высоцкий, надежда исключительно на крепость рук.
Медленно выхожу, сбрасывая с плеча по одному кольцу, на всю длинну веревки. Если бы был второй ледоруб или снежный крюк, которых у меня нет, то можно было бы закрепить здесь другой конец веревки. Теперь уже на более надежной страховке, имея две точки закрепления веревки, вернуться, забрать первый ледоруб и, сматывая веревку, добраться до передового ледоруба, не останавливаясь, продолжить движение опять же на всю длинну веревки. Такая скучная техника хождения в горах в одиночку.
А так, приходится просто возвращаться за ледорубом по своим следам назад, сматывая веревку. Ледоруб в руках. Можно двигаться вперед. Теперь я не застрахован никак, и надежда только на то, что третий поход след-в-след не закончится крахом. И такая тактика повторяется несколько раз. Я приблизился к проходу в гребне, который, похоже, описан у Наумова. Крутовато, но вполне проходимо. Только не в одиночку. Смотрю и прикидываю варианты. Вдруг: У-х-х-х-х. Левее будущего варианта подъема откуда-то сверху с ледовых сбросов лавина. Небольшая, но настоящая, до меня не достала, слава богу, но ни фига себе.
Ну, все, пора домой. Дальше одному нельзя. Опасно, да и смысла нет. Вариант подъема на плато, вроде, просматривается. Назад по кулуару на перевальчик поднимался очень долго, несколько раз останавливался отдышаться. Сказывается отсутствие акклиматизации. С седловинки вижу, что рядом со входом в нашу пещеру кто-то ходит. Снежный человек, точно. Над Снежным человеком поднимается небольшое голубое облачко. Вот, не знал, что Снежные люди еще и курят.
Тут надо отвлечься на рекламу курения. Дело в том, что, выходя из дома, мы очень легкомысленно отнеслись к табачному довольствию. У Димы была почти полная пачка сигарет, и у меня столько же. Возможностей запастись, пусть не самым вкусным, но уж каким-нибудь табаком, было милион. Но хватились недостачи только на Северном приюте. Сошлись на очередной "Совет в Филях". Пересчитали весь запас, и пару минут решали, как им распорядиться. Объявить ограничения, типа, две в день и не больше, или как. Решили, что мы свободные люди, и ограничения в чем бы то ни было не для нас. Захотел курить - кури. Когда сигареты закончатся - бросаем курить. Заодно решили примерно так же обойтись с небольшим запасом спирта, но только на ночь. Спокойно.
Оказалось, что Снежный человек вылез из пещеры размяться, подышать свежим воздухом и посмотреть, как там оно вокруг. Я доложил результаты разведки. Человек обрисовал свое состояние. Лучше, но не блестяще. Залазим в пещеру, решаем поставить чай, открыть тушенку. Пока топили снег я отважился истратить одну сигаретку, первую за сегодня, а Дима сказал, что, раз сегодня никуда не идем, то можно не ждать вечера. Тоже правильно. Логично.
После обеда опять повалил снег огромными липкими хлопьями, ничего не видно, белым-бело. День проходит неинтересно. Спим, пьем, питаемся. Конечно, к уже имевшейся лавинной опасности новый снегопад добавил тревоги, но бесконечно сидеть и ждать у моря погоды мы тоже не можем. Подъем на перевальчик безопасен, мы его одолеем. Если кулуар на спуске не освободится от снега сам, спровоцируем лавину, спустив или крупный камень или скатаем снежный ком, нижнюю часть от снежной бабы. На леднике безопасно, я там был, на плато тоже, самое слабое место это подъем с ледника на плато. Подойдем, посмотрим, если что - идем назад через Ложный Донгуз Орун. Таков план.
Утром выглядываем наружу. Снег продолжает валить, видимо, шел всю ночь. Вход в пещеру практически завалило, ледорубы опять унесло ветром, но где их искать, я помню. Все. Дальше воевать с природой опасно. На плато-то мы поднимемся, это безопасно, но теперь сама гора стала лавиноопасной. Надо несколько дней ждать, пока сойдет снег.
Вперед, к сожалению, не идем, но и назад сегодня идти нельзя. Жалко, что рухнули все планы. Мы не только ничего не разведали, но и ничего особо горного не сделали. Единственная радость, что душа отдохнула. У меня в горах несмотря ни на какие достижения или проколы отдыхает душа. Решаем, что сегодня никуда не двигаемся, а завтра с утреца аккуратно назад, домой.
Утром высовываемся наружу и первое, что слышим, это У-х-х-х-х-х-х. Лавина. Где, непонятно, но очень убедительно. Небо голубое. Солнце. Никакого снегопада. Вокруг белым-бело. Открываем совет в Филях. Пока прикидывали варианты, снова у-х-х-х-х-х-х. Говорю, что лучше еще денек посидеть, так будет надежнее. Дима согласен. Доедаем самое вкусное, докуриваем последние сигареты. Бензин есть, жратва есть, чай-кофе имеются, можно и просто беспричинно разслабиться.
День проходит в валянии, воспоминаниях о светлых днях и бесчисленных приготовлениях еды и питья. Акклиматизировались. Так много этого добра мы еще не потребляли, обычно, все бегом, бегом, все на ходу.
- Путь домой
Рюкзаки уложены еще в пещере. Вылазим из нашего жилища, приютившего нас на несколько дней. Спасибо ему, свою службу оно отслужило добросовестно. Снег понемногу продолжает подсыпать. Одеваем беседки, связываемся веревкой. Каски, кошки, рукавицы, ледорубы. Морды хмурые. Дима недоволен. Недоволен, что мало сделали, что подвело здоровье, что погода подставила подножку. У него продолжается головная боль. К тому же, кончилсь сигареты, и переход на здоровый образ жизни дается, видимо, нелегко.
Мне-то все равно, я доволен, не сказать, счастлив. Для меня сам факт побывать в горах - это удовольствие, а уж прикоснуться к ним - счастье. Что мы сделали? Да, почти ничего. Приехали отдохнуть. Пожили на высоте три с половиной тысячи метров. Взяли один перевал, а я целых два, даже три, если считать перевальчик в отроге Накры за туда-обратно. Немного полазали, забили несколько крючьев, поковырялись в снегах, надышались замечательным горным воздухом. А снежная пещера, так иди расскажи кому-нибудь, что жили в настоящей снежной пещере. Одно только ночное черное небо с огромными звездами чего стоит. Такое звездное небо никогда не увидишь внизу, потому что тут ты ближе к Космосу на несколько километров. Звезды на высоте огромные, да и количество их на порядок больше.
Вот и сейчас у меня хорошее настроение, которое, конечно, немного портит тревога за предстоящий спуск. Думаю, что при другом раскладе условий, если бы мы-таки поднялись на плато, затем на "Семерку" с южной стороны, и даже что-то там повозились, то есть, выполнили наш план на сто десять процентов, удовлетворения, конечно же, было бы больше. Но не намного. Мне и так хорошо. И за это я тоже люблю горы, что они дарят мне такое состояние души.
Ну, вот он, подъем назад на ложный Донгуз Орун. Кулуар забит снегом, и свежий падающий снег течет по нему сверху. Прячем ледорубы и начинаем подъем. Неплохая площадочка, перед ней мощный скальный выступ. Организую точку страховки, крюк, карабин.
Чтобы не спустить на себя лавину, начинаю подъем по левому скальному борту. Тут Дима кричит снизу, мол, замри, я тебя щелкну, очень красиво смотрится картинка. Ничего себе, замри. Ну, пошарил кошками, нашел надежные опоры, для рук зацепы удобные, замер. Жаль, нельзя повернуться и скривить улыбочку. Жду. Все? Все! Готово? Готово! Перехватил зацепки руками, полез дальше.
Вдруг Дима сильно дергает веревку и отрывает меня от скалы. Полет в воздухе, кульбит, падаю спиной на рюкзак и лечу головой вниз. Переворачиваюсь в нормальное положение, но остановить падение нечем, ледоруба в руках нет. Кошками тормозить нельзя, это на уровне рефлекса, иначе начется неконтролируемое кувырканье.
Скольжу, пытаясь рулить телом и держаться по центру кулуара. Соображаю, что от висячего ледника мы поднялись невысоко, метров тридцать, не больше, лететь недалеко, да к тому же очень много снега, должен отделаться испугом и легкими ушибами. Только бы не улететь дальше висячего ледничка, я ведь даже не обратил внимания, насколько он широк и как наклонен. Бух! Я в сугробе, движения нет, ничего не вижу. Неизвестно, как там Дима, поэтому быстро встаю, осматриваюсь.
Дима лежит в сугробе в паре метров от меня. Не шевелится. Только этого не хватало. Кричу и бросаюсь к нему по глубокому снегу. Вижу, Дима лежит лицом вверх, глаза открыты. Поворачивает лицо ко мне и говорит, виноват, ошибся. Ну, виноват. Встает, стряхивает снег. Вроде, цел.
Что произошло. Крутим кино обратно. Стоп, кричит мне Дима, замри, я сфотографирую. Я замер лицом к скале, спиной к нему. Дима решил зачем-то закрепить веревку, видимо, заботясь обо мне. Мол, у него самого руки заняты фотоаппаратом, веревка свободна и, если вдруг мне прийдет в голову сорваться, то придется лететь на всю длину веревки. Чтобы этого не допустить, он почти внатяг выбрал веревку и закрепил ее на карабине надлежащим узлом. Сделал пару действительно эффектных, как выяснилось впоследствии, снимков и закрыл объектив и чехол фотоаппарата. Все? Все! Готово? Готово!
Дима только взялся за веревку, чтобы освободить узел, как увидел, что от чехла фотоаппарата отделилась и упала верхняя декоративная кожаная планка. Тисненая кожаная пластинка упала на самый краешек скального выступа, и, если еще чуть-чуть, то улетит далеко, и иди потом ищи внизу в снегу. Дима быстро наклонился, спасая красивую кожанку, а я в это время, ничего не подозревая, резко натянув в движении веревку, что называется, сдернул сам себя. Пролетел мимо Димы, закрепленной на карабине веревкой выдернул крюк, не рассчитывавший на такую предательскую нагрузку, и напоследок увлек за собой Диму.
Подсчитываем убытки. Я сильно ударился плечом, голову спасла каска, кроме этого пока жалоб нет, кроме того, что мой айсбайль проткнул рюкзак насквозь, и это очень возбудило мое воображение. Быстро пришел к выводу, что лучше новенький рюкзак, чем пузо. Дима сильно удаился коленкой, коленка болит, но идти может. Щупаем, тревожим коленку. Надо знать, что нас ждет в ближайшем будущем. Похоже, что ничего очень страшного нет. Прихрамывая, Дима идти может. Если кто знаком с передвижением на кошках по льду, сможет оценить это: "прихрамывая".
Потратив сколько-то энергии, стоим на перевале Донгуз Орун ненастоящий. Смотрим туда, куда нам надо спускаться. Прямо вниз по снегу нельзя, немедленно съедем вниз на лавине. Пока крутизна склона не шибкая, забираем правее в сторону выглядывающей из-за снежного горизонта верхушки скального гребешка, который спускается прямо вниз. Да, лезть по скалам вниз это не топанье по снегу, даже глубокому.
Начался необратимый расход скальных крючьев. Пара крючьев, петля из репшнура, сдвоенная веревка, спуск по очереди, продергивание веревки. Крючья с петлей навсегда остались в собственности горы. Вниз веревка за веревкой, обогащая гору снаряжением, с таким огромным трудом приобретенным.
Остановившись передохнуть, обсуждаем серьезный недостаток наших скальных тренировок. Мы упорно тренировались в лазании по скалам вверх, считая, что это самая важная часть альпинизма. Вниз всегда спускались дюльфером, спортивным или "парашютиком", будучи абсолютно уверенными, что на реальной горе будет также, главное - это подняться, а спуск проще простого.
На некрутом участке переходим правее по склону на другой гребешок, наш закончился. Снова пара крючьев, петля, сдвоенная веревка. Спустились до конца гребешка, внизу уже видна морена, еще немного и мы будем на горизонтальной поверхности. Тут обнаруживаем, что наш гребешок круто обрывается к морене стенкой.
Сдвоенной веревкой, похоже, не достанем до дна, она качественная, импортная, но сильно короче нормальной. К тому же мы ее укоротили, отрезая куски на петли, когда кончился репшнур. Скальный крюк остался один. Совещаемся. Есть надежный вариант - заклинить хорошенько в скале ледоруб, закрепить на нем веревку, сбросить ее вниз на всю длинну, и спокойно спуститься. Минус в том, что придется попрощаться с веревкой и ледорубом, подарив их горе. Жалко.
Тут я замечаю, что скальный остров, который торчит из снега правее нас, плавно опускается до самой морены. Крутовато, но не отвес. На одном крюке можно рискнуть. Одна проблема. Туда надо добраться. Остров от нас на расстоянии метров десять-пятнадцать, и эти наши скальные выходы разделяет выпуклый от снега кулуар, круто уходящий вверх, и конца его там не видно. То есть, над нами огромная копилка, доверху наполненная свежим снегом. Не просто наполненная, а переполненная, потому что по этому пухлому белому телу течет сверху снег. Понемногу, но течет. Пытаясь перейти с одного скального гребешка на другой, мы подрезаем эту морковку в самом низу, а над надрезом тонны ненадежно лежащего снега. Тут стоит призадуматься, может, все-таки, лучше попрощаться с частью снаряжения?
Дима делает движения головой, как будто, принюхивается. Протягивает руку и показывает пальцем вниз. Оборачиваюсь и вижу, что там внизу рядом с бочкой Северного приюта ходят двое-трое, и над ними время от времени поднимается легкий голубой дымок. Курят! А мы уже второй день на диете. Если не застукаем, ведь уйдут.
Решение приходит мгновенно. Я надежно заклиниваю в расщелине Димин ледоруб, карабин, веревка. Говорю Диме, что я сейчас пойду на твоей страховке. Ты, не расслабляясь, стоишь на стреме. Когда я буду примерно на середине кулуара, сверху по кулуару пойдет лавина, снегом меня сбросит вниз на стену. Ты обязан среагировать и вовремя зафиксировать веревку. Меня сбросит, это не страшно, я повисну на твоей страховке. Лавина пройдет надо мной. Когда весь снег сойдет, установим голосовой контакт, и там разберемся. Если мне удастся добраться до острова без приключений, то тогда ты перебираешься на моей страховке. В случае схода лавины, сценарий повторяется.
На Диминой страховке лицом к склону на три такта начинаю медленно пересекать кулуар. Вот середина, вот еще чуть-чуть, вот еще. Вот и скальный остров. Уфф! Срочно заклиниваю свой айсбайль. Теперь Димина очередь играть в кошки-мышки с лавиной. Но и Дима пересекает кулуар без приключений. Лавина уснула, и слава богу.
Спускаемся на морену и бежим в сторону приюта. Бежим, это громко сказано, потому что на ногах кошки, снимать их и упаковывать в рюкзаки нет времени, упустим возможность покурить, а по камням морены не очень попляшешь даже без кошек. Поэтому мы ковыляем как инвалиды, тыкая в камни ледорубами, и видим, как несколько человек отделились от бочки приюта и исчезли из поля зрения, ушли, скорее всего, по тропе вниз к канатке. Наверное, очередные иностранцы. Плакало наше курево. Как говорил кот Базилио: "Плакали наши денюжки".
Метров пятьдесят, последних до приюта, путь наш по морене пошел немного вверх, ведь приют сооружали на возвышении. И этот подъемчик мы преодолеть не смогли. Силы кончились. Мы готовы были ползти на четвереньках, только чтобы не упустить шанс застать кого-нибудь на приюте. Из последних сил на четвереньках выползли, зашли в кошках в приют - никого. Сплошное разочарование. Сняли кошки, решили остановиться, отдохнуть и выпить чего-нибудь горячего.
Я разгерметизирую рюкзак, достаю примус, кастрюльку, словом, делаю все, чтобы через десяток минут у нас была возможность отхлебнуть горячего чайку. А лучше даже кофейку. Достаю пакет с кофе и засыпаю в кастрюльку. А Дима в это время, что называется, сунул нос туда-сюда. Результат налицо, возвращается с протянутой рукой, а на ладони лежит красная пачка сигарет "Прима". Пачка почти полная, но, к сожалению, мокрая насквозь, и с нее капает вода. Я немедленно выплескиваю из кастрюльки содержимое, мы выпотрашиваем из всех доставшихся нам сигарет мокрую табачную массу в кастрюльку, и я ставлю ее на огонь. Чтобы не пригорело, приходится постоянно помешивать ножом.
Пока табак не просох окончательно, прикидываем, во что будем насыпать табак чтобы превратить его в дым, из чего будем делать самокрутки, по-другому, козьи ножки. На самокрутки замечательно пошел лист бумаги, где я расписывал наш план похода и возможных отступлений.
С неописуемым удовольствием выкурили по огромной "козьей ноге", ссыпали оставшийся табак в пакетик и только после этого, я предпринял вторую попытку сварить кофе. Тут мы сообразили, что, поскольку клиенты были, значит канатка работает, но только до 16.00. На часах без четверти два. В популярном мультике Малыш втолковывал Карлсону, что не в пирогах счастье, а Дима заявил, что в кофе его точно нет, давай добежим до канатки, спустимся и там уже кофе и какава с чаем. Не везет сегодня кофе. Выплескиваем, собираемся и бежим.
Вниз не вверх, да и рюкзаки полегче, но, во-первых, устали и голодные, а во-вторых - Димино колено. Но в половине четвертого, или в 15:30 мы добрались до Кафе Ай. Ни души, ни огонька, ветер свистит в тросах и раскачивает висящие в воздухе пустые кресла канатки.
Ну, деваться некуда, топаем по тропе вниз. Пока спустились до самого низа, до турбазы "Чегет", стемнело. Зашли в знакомый тот самый лесок, на тех самых елках растянули ту самую палатку, забросили те самые вещи внутрь и отправились в цивилизацию зализывать раны. Заходим. Просторный освещенный зал, по центру ряды мягких кресел и, если бы они были не столь мягкие, то можно было бы подумать, что это кинотеатр. Крупный телевизор на стене, подтверждающий версию о массовых просмотрах типовых Советских фильмов. В углу какие-то удобства в виде прилавка.
Идем туда. Прилавок, симпатичная девушка, нехитрый набор закусок и, самое главное - соки. Жажда. Заказываем по виноградному соку. Пьем. Мало. Заказываем еще по одному. Пьем, не отходя от кассы. Мало. Симпатичная девушка говорит, что виноградный сок закончился. А что осталось? Сок ананаса и сок чего-то еще более экзотического и, соотвтственно, более дорогостоящего. Впятеро дороже, чем виноградный сок. Понятное дело - коммерция. Однако жажада шевелится где-то внутри организма, царапается.
Дима говорит, еще по стаканчику за его счет. Говорю, согласен, но за казенный счет. Отходим со стаканами от кассы, садимся в мягкие кресла и вникаем в текущие дела. А текущие дела не шибкие, ибо партия Карпов-Каспаров затягивается как резиновая до бесконечности. Карпов сделал какой-то новый ход, и партия приняла нестандартное течение, что, тем не менее, привело к очередной ничьей. Сидим в мягких креслах, расслабились, тепло, чуть не засыпаем. Дима говорит, еще по стаканчику за его счет. Возражать нет сил. Выпиваем. Гроссмейстер Тайманов объясняет нам всю подлость нового хода Карпова. Я встаю и говорю, еще по стаканчику этой волшебной ананасовой жидкости за мой счет. Выпиваем.
Появляется крутая толстая тетка со шваброй. Первым делом она выключает телевизор и начинает шваброй разгонять одиноких застрявших телезрителей по номерам. Мы оглядываемся и видим, что соки тоже больше недоступны. И тут Дима говорит фразу, которую я потом буду много раз повторять разным людям, рассказывая о нашей поездке. Дима говорит: "Пошли домой". Домой - это в лесок напротив, где среди сугробов стоит сиротинушкой наша палаточка.
На утро катастрофа. У Димы раскалывается голова, и он практически инвалид. Мигрень. Я не понимаю, в чем дело, в чем причина, ведь мы уже сбросили высоту. Собираемся, ковыляем до остановки, садимся в автобус и едем вниз. Пять часов отчаянной гонки на автобусе, и мы в Минводах.
Минводы, если кто не знает, не был там в те времена, это очень спецефичный аэропорт, и лучше всех про него сказал Михаил Жванецкий. Позволю себе просто-напросто процитировать: "В нашей стране есть специальные порты, типа Минводы, откуда самолеты не вылетают никогда. Они туда слетаются и там сидят под разными лозунгами: неприбытием, метеоусловиями, опозданием, очисткой полосы. Там уже никого не удивляет, если вдруг объявится самолет АН-12 рейс 1738 от 26 февраля 1972 года Алма-Ата – Надым”.
Юрий Визбор, безуспешно пытаясь однажды улететь из Минвод после Кавказских горных дел, был вынужден заглянуть в окошко кассы и мрачным голосом сказать:"Вы узнаете меня?" А дело было сразу после премьеры "Семнадцати мгновений весны", где Визбор играл роль Бормана. Кассирша ахнула, прикрыв рот ладошкой, и закивала. Борман сказал, что ему срочно нужен билет до Мюнхена. А у нас до Мюнхена нету, промямлила кассирша. Борман нахмурился и сказал, ладно, тогда до Москвы.
Весь холл заполнен до отказа. На полу лежат люди, возможно, уже неделю, чтобы пройти к кассам приходится перешагивать через спящих детей, кормящих женщин, небритых мужиков. Вдоль касс очереди засыпающих, ничего не воспринимающих людей.
Набираюсь нахальства, стучусь в какое-то закрытое окошко, за которым живой человек, между тем, проглядывается. Открывает очень кривая ленивая физиономия. Я убежденно говорю, что, вот, мы участники альпинистской спасательной экспедиции, напрягаясь до безобразия, спасли в горах сколько-то человеческих жизней, теперь, сами пострадавшие, добираемся домой. Я лично сопровождаю спасателя, который сильно обморозился и разбился при падении. Толстая тетка высовывает в окошко насколько возможно свою нехудую физию и спрашивает, где пострадавший. Я ору на весь зал: "Дима!!! Встань!!!" Дима, обнимая колонну, с трудом приподнимается до половины. Черная физиономия, практически инвалидные движения в обнимку с колонной. Тетке этого хватило. Она просовывает мне в окошко билет до Киева. Один. Я говорю, эй, але, он не может сам, его надо сопровождать, как же я? Окошко закрылось, разговор окончен.
Дима улетел один. Как он там добирался из Борисполя до Киева, метро, автобусы. Я никогда потом об этом его не расспрашивал. Сам я имел приключений еще на двое суток. Пришлось добираться на товарняках и общих вагонах без билета до Ростова, перекладными до Киева.
Но самое прикольное в этой истории было в конце. Дело в том, что подошла дата, отмеченная на календаре красным кружком. Согласно предварительному договору, моя жена вечерком приоделась и отправилась информировать Димину жену, о настоящей реальности. По дороге просчиталоа несколько вариантов поведения, довольная своей сообразительностью, звонит, дверь открывается, и первое, что она видит - лежащий на диване тощий и почерневших Дима. Как она рассказывала потом, у нее подкосились ноги. Но, все, что хорошо кончается, это гуд, и даже вери гуд.
|
При вводе Логина и Пароля,
