|
Автор: Юрий Кошеленко, Ростов-на-Дону
Книжка альпиниста
"Книжка альпиниста" так называется книга изданная в конце 25 года. Я ее назвал так, потому что книжка альпиниста в СССР была одновременно: зачеткой, паспортом и трудовой книжкой для многих альпинистов того времени. Там описаны наиболее значимые наши восхождения, описаны по простому, без особого философского наполнения. Но вот пока ее редактировали и издавали у меня появился ряд набросков, что я не включил в эту книжку. Ниже пример одного из таких эпизодов. Если я пойму, что подобный формат изложения востребован, то, пожалуй, попробую издать еще одну книгу.
Пятачок, орел и решка: история одного восхождения на Вольную Испанию.
- Скука как линия ускользания
Всё начинается со скуки. Это важно и почти никогда не попадает в альпинистские заметки.
Нам с Василем надоело кататься на лыжах по склонам Эльбруса. Лыжи — территория удовольствия: подъёмник, трасса, спуск, подъёмник, трасса, спуск. Рифлёное пространство, прочерченное до нас и за нас. Тело движется по заданной траектории, получает дозированный адреналин, возвращается на исходную позицию. Древние контуры нейронов, сформированные эволюцией 100 к. лет назад, получают суррогат — движение, скорость, холод — но не получают главного: неопределённости. Всё предсказуемо. Всё безопасно. Всё повторяется. Начало января, новогодние праздники, один из самых скучных периодов.
И вот в какой-то момент утроба говорит: хватит. Не словами — ощущением. Тоской. Зудом. Тем самым зовом, который не имеет рационального объяснения, но который невозможно игнорировать.
И тогда я предложил Василию залезть пятерку на Вольною Испанию. Красивая вершина. Северная стена. Микст. Настоящее.
Скука — это знак того, что территория исчерпана. Тело просит реальной интенсивности. Линия ускользания проявляется как импульс — быстрое восхождение нон-стоп, без раскачки. Из рифлёного пространства горнолыжного курорта — в гладкое пространство стены.
- Подход: первые знаки
Вышли на подход в самодельных снегоступах. Снега много. Каждый шаг — усилие. Тело, 12 часов назад скользившее по раскатанному склону, теперь проваливается по колено, по бедро, месит глубокий снег. Переход из рифлёного пространства в гладкое происходит не мгновенно — он занимает часы, и каждый час тело перестраивается. Ритм меняется. Дыхание углубляется. Внимание расширяется — от узкого фокуса лыжной трассы к панорамному сканированию: рельеф, погода, лавинная обстановка, состояние снега.
Внизу, в спасательной службе, мы получили консультацию. Нам рекомендовали ставить палатку подальше от Уллукары с её снежно-ледовой шапкой и ближе к мышеловке — ледопаду у подножия северной стены Вольной Испании.
В этой рекомендации — вся диалектика аполлонического и дионисийского.
Аполлон говорит через спасателей: есть опыт, есть статистика, есть знание о том, откуда падают лавины. Поставь палатку здесь — и вероятность выживания выше. Это расчёт. Это рациональность. Это попытка наложить сетку предсказуемости на непредсказуемое.
Но сама формулировка — «ближе к мышеловке» — содержит в себе дионисийскую иронию. Мышеловка! Ять! Ледопад. Место, где падают сераки. Нас направляют к одной опасности, чтобы увести от другой. Аполлонический расчёт работает внутри дионисийского поля: нет безопасного места. Есть только менее опасное — и различие между ними определяется опытом, статистикой, интуицией, но никогда — гарантией.
Снега было много. Подход в снегоступах превратился в медленное продирание через белую массу. И когда мы прошли перешеек между пиком Гермогенова и Уллукарой, с ледопада между ними сошла первая лавина. Мы увидели это, отметили и пошли дальше. Так работает обычное сознание в начале пути: оно умеет регистрировать сигнал, но ещё не считает его адресованным лично. “Ну сошла и сошла”. Дионис, входя в комнату, сначала всегда выглядит как фон.
Мы не придали особого значения. Лавина — объективный знак: гора нестабильна, ледопад активен, стихия в движении. Хаос показал себя. Но здравое сознание перекодирует знак в фоновый шум: лавина сошла далеко, мы не на её пути, это нормально для этого района. Рациональность восстанавливает контроль. План остаётся в силе, лавина, угроза пережита как эпизод, а не как сигнал. Линия игры стихии замечена, но не прочитана.
Когда мы вышли на плато белая гладь и красота тени от Иглы Вольной Испании, эстетика контуров горы заполнило на какое то время наше сознание. Но затем пахота опять взяла свое. Сначала забастовал Василь, хватит дескать , натоптались. Нет, нам же сказали: бивак ставить ближе к “Мышеловке”. Через полчаса, усталость накатила на меня, и я предложил становиться. Теперь Василий настоял пройти еще не много. Так мы тягались, но шли. И в какой то момент оба поняли, вот хватит, стена уже близко. Ставим бивак. Восемь часов подхода по глубокому снегу. Тело измотано. Растягиваем палатку — тонкий слой нейлона между двойкой и стихией. Начинаем топить снег.
Палатка — удивительный объект. Она — минимальная территория посреди абсолютно гладкого пространства. Два квадратных метра уюта: кариматы, спальники, горелка, кружки. Снаружи хаос: снег, ветер, ночь. Уллукара с её нависающей шапкой, мышеловка с её сераками. Палатка — мембрана в самом прямом смысле: она разделяет внутреннее и внешнее, но разделяет условно — тонкий нейлон не защитит ни от лавины, ни от серака, ни от ветра, способного порвать растяжки. Защита символическая. Аполлоническая иллюзия порядка внутри дионисийского хаоса.
Готовим чай. Чай в палатке — один из самых мощных ритуалов альпинизма, и его ритуальная природа почти никогда не осознаётся. Горячая жидкость, тепло горелки, пар, запах — всё это восстанавливает контуры тела: после восьми часов пахоты на морозе тельце возвращает себе границы, собирается из распылённого ветром и усталостью состояния обратно в организм.
И тут грохот.
- Страшный грохот. Ледовый обвал
Вскакиваем с кариматов и подпираем головами тент. Этот жест инстинктивный, практически детский: тело реагирует на угрозу, занимая вертикальную позицию, максимально увеличивая готовность к бегству или сопротивлению. Сто тысяч лет мозг тренировался на этот ответ. И он срабатывает мгновенно, до-сознательно.
Слушаем с напряжением, как гремит обвал. Слушаем всем телом не только ушами. Тело-мембрана настроено на максимальную проницаемость: каждая вибрация почвы, каждый звуковой оттенок, каждое дуновение воздуха читаются как информация. Тело стало тем, что Делёз назвал бы чистой поверхностью регистрации: все органы сведены к одной функции — определить, идёт ли это сюда.
Обвал проходит мимо. Снежная пыль колышет палатку.
Нахлынуло ощущение, что мы в присутствии чего-то, что не обязано считаться с тобой.
Конечно остаемся, раз пришли сюда не для того, чтобы уйти. Нашего опыта недостаточно, и особо не задумываясь, принимаем правила игры…
- Утро: чтение следов
На второй день решили не стартовать, после тяжелого дня подхода, отдохнуть и просто протропить подход к стене. Это снова Аполлон: дисциплина темпа, отказ от дерганого героизма, попытка сделать завтрашнее событие управляемым.
Когда вылезли из палатки перед взором — след вечерней лавины. Она прошла левее орографически и ниже по склону от бивака.
Это момент рационального чтения, как учёный читает геологическую карту, как следопыт читает отпечаток зверя. Вектор движения. Ширина. Дальность выброса. Размер обломков. Расстояние до палатки. Мысленно накладываем траекторию лавины на свою позицию и получаем ответ: мы были вне конуса выноса, расчёт был верен. Место выбрано правильно. Спасатели дали хорошую рекомендацию.
Но одновременно немного напрягал масштаб. Огромные глыбы льда и фирна, лежат там, где вчера был ровный снег. Рельеф изменился за ночь. Гора переписала свою поверхность. То, что излучало матовое спокойствие, стало хаотическим нагромождением обломков. Территория — даже та минимальная территория, которую мы установили, упразднена.
Мы протоптали дорогу к стене, возвратились, легли рано спать. Наши следы материализовали намерение. Протоптанный след — это линия, прочерченная телом в снегу, направленная к стене. Это не просто тропа. Это вектор желания, воплощённый физически. Машина желания произвела свой первый продукт, не восхождение (оно ещё впереди), а направление.
Рано утром, в шесть часов, выходим на восхождение. Через 500 метров следов нет. Они переметены новым ледопадом. Ночью, пока мы спали, гора снова переписала поверхность.
Мы вчера пропилили тропу. Вложили в неё силы, время, усердие. Создали рифление в гладком пространстве. Линию в хаосе. Порядок в стихии.
И гора стёрла его. Не ветром — ледопадом. Не постепенно, за одну ночь. Может и случайно, но именно по тому месту, где мы прошли.
Вот тут Делез становится полезен как переводчик. Потому что это и есть различие расчерченного и гладкого: мы провели линию (тропу), а гладкое пространство не спорит, оно просто переписывает поверхность. Оно не нарушает правила, оно показывает, что наши линии не принадлежат местности. и земля вернула себе гладкость. Мы начертили линию и гора стёрла её. Двое альпинистов сказали «здесь» и гора ответила «нигде».
Философ увидел бы здесь дионисийский ответ: Аполлон нарисовал форму, Дионис её разрушил. Порядок предложен — хаос его поглотил.
Вот тут мы и почувствовали. Гора не просто стёрла следы. Она стёрла их ночью, пока спали, и не тронула нас. Игра продолжалась. Ледопад прошёл по тропе и не дошёл до палатки. Словно гора сказала: ваши следы — мои. Но вы — пока ваши.
- Стена: тело в трещине
Стартовали около 7 утра, начало не сложное, обычный ледовый склон.
Северная стена Вольной Испании для нас это маршрут чистый фан, не на чемпионат, не в клеточку, а для полноты жизни. Затем участок крутого микста по камину залитому натечкой, видимо М5/6.
Вот и начинается состояние потока: тело-мембрана на плане имманентности. Микст — смешанный рельеф, скала и лёд вперемешку — это максимально гладкое пространство. Нет предсказуемости. Особенно зимой. Каждый участок уникальная комбинация камня, льда, снега, пустоты. Инструменты — ледовые молотки и кошки работают по-разному в каждой точке: здесь лёд держит, здесь рыхлый здесь скала запорошена, здесь в натечном льду здесь снег плотный, здесь проваливается.
Тело на миксте M6 — тело, работающее на пределе. Не на пределе силы (хотя и на нём тоже), а на пределе чувствительности. Каждый удар молотком — вопрос: держит? Каждая постановка кошки — проверка: стоит ли? Тело непрерывно тестирует среду и среда непрерывно отвечает. Это диалог, происходящий быстрее мысли: тело спрашивает и отвечает одновременно, минуя сознание.
Аполлон присутствует как техника. Точный удар инструментом. Правильный угол постановки кошки. Выверенная последовательность движений: молоток — молоток нога — нога. Это натренированное, надёжное, аполлоническое тело.
Дионис присутствует, как интенсивность. Высота, холод, усилие, страх. С каждой верёвкой интенсивность нарастает. Тело устаёт, руки наливаются, дыхание рвётся. И где-то на третьей/четвертой верёвке тело перестаёт быть организмом с функциями и становится тем, что можно обозвать телом-мембраной: чистая поверхность контакта между собой и стеной. Нет «я лезу на стену» — есть «стена-и-я-лезем-друг-через-друга».
Трещина, камин в лице горы. Когда мы вкладываем в неё ледовый инструмент. Или просто клиним руку. Или устанавливаем френд. Трещина читается, как канал связи с глубиной горы. И одновременно трещина проходит через нас: между усталостью и волей, между страхом и решимостью, между тем, кем мы были внизу, и тем, кем становимся здесь и сейчас. Но вот ключ позади, начинается быстрый простой рельеф, по сравнению с расщелиной, что пролезли, беговуха.
- Вершина: виртуальное мгновение
Четыре часа дня. Мы на вершине.
Краткий глоток окружающей красоты, эта история не про победу. На вершине мы выпадаем из драматургии борьбы и попадаем в другое: на секунду мир становится чистым присутствием. В горах это ощущается физически: как будто на мгновение нам некто Разрешил увидеть небо без шумов. Не созерцание — на созерцание нет времени. Не триумф, триумф опасен расслабухой. Глоток. Как глоток воды после долгой жажды: мгновенный, телесный, неразложимый на составляющие.
Красота хребтов с вершины, мир Аполлона, он обозрим, структурирован, распростёрт. Но способ, которым мы воспринимаем — глоток Диониса (мы же помним, что Дионис — Бог опьянение тоже): не анализ, не оценка, а поглощение. Красота проходит через тело-мембрану как поток и уходит дальше, не задерживаясь. Через пару мгновений уже все мысли о спуске.
Вершина нечто виртуальное, которое на мгновение актуализировалось и тут же снова стало виртуальным. Мы только что были на ней. И вот уже проскочили через неё, как через точку перегиба на графике. Вершина не цель, достигнутая, зафиксированная, приобретенная. Она — событие: нечто, что произошло с нами и изменило опыт, но не стало Вещью, которую можно унести.
- Спуск по тройке
Снега много. Склон перегружен. Мой партнер Василий по жизни немного безалаберный, я смотрю как он активно бороздит за мной траншею и предупреждаю: идти строго вниз, мягко, любя и поглаживая снег, не подрезая склон. Звонков и так было предостаточно, если считать первый ледовый обвал позавчера, то уже три…
Глубокий снег на крутом склоне — потенциальная лавина. Подрезать склон — значит нарушить равновесие снежной массы, значит стать триггером. Идти строго вниз — значит минимизировать нагрузку на склон, значит пройти между линиями разлома, значит ускользнуть. И это не абстрактная “разумность”, а конкретное: не режь, не ускоряй, не мельтеши, не торгуйся с рельефом.
Мы шли по линии ускользания буквально: линии, которая ускользает от лавины. Не по безопасному маршруту, безопасного не существовало, а по наименее провоцирующему. Мы не хотели противостоять горе, это невозможно, и не подчинялись страху это гибель. Мы ускользали: вместе, в связке, точно, быстро.
К шести вечера мы спустились до ледовой стены, без дюльферов было не обойтись. Сумерки в январе скорые. После двух проушин Абалакова, мы оказались у подножия северной стены.
- Мир снова переписан
Продолжаем спуск по не такому крутому и менее лавиноопасному снежному склону. И в какой то момент видим то, чего не было утром: огромные новые сераки. И да, палатки не видно.
Мгновенное понимание: сошёл ещё один ледопад. С мышеловки. Пока мы были на стене, гора снова переписала рельеф. Снова. Третий раз за три дня. Тогда приходит самое острое из горных чувств: не ужас, а пустота перед фактом. Ты понимаешь, что внутри дня внутри всего твоего труда, силы и техники есть некий слой, который не принадлежит тебе. Ты можешь сделать всё правильно и всё равно потерять. Это не фатализм. Это встреча с реальностью, в которой человек не центр.
Мы сознаем: нам придётся без отдыха спускаться в долину. Палатка погребена. Снаряжение потеряно. Впереди ночной спуск, усталость, ночь полночь. Аполлонический мир — мир, в котором вещи стоят на своих местах рухнул. Остался дионисийский хаос: глыбы льда и фирна в лучах фонариков.
Фонарики. Два узких конуса света в сплошной темноте. Это последняя надега, последний остаток порядка, последняя попытка наложить структуру на бесструктурное. Луч фонарика рифлит гладкое пространство ночи, но рифление ничтожно, и темнота бесконечна.
Мы идем, спотыкаясь между глыб. Каждый шаг странный, вроде и что то знакомо и неизвестность. Следов нет. Ориентиров нет. Есть только направление: вниз, по памяти, по интуиции, и естественно без GPS.
- Пятачок: складка щедрости
И вот триста метров спотыканий и за очередным упавшим сераком — палатка.
Она стоит. На пятачке. В вершине угла, образованного линиями сошедших лавин. Как будто гора оставила нам геометрически точный зазор: вот здесь — живите.
Мы разбудили спавшие в районе стихии, и они поиграли с нами, попугав, но оставив целыми, невредимыми, и дали сходить на восхождение.
- Стихии, которые играют
Мы инициировали контакт. Мы пришли и что-то проснулось. Не только мы, от скуки лыжного курорта. Проснулось нечто, что спало в цирке. Нечто, что больше нас и что не подчиняется нам, но что отреагировало на наше присутствие.
Стихии, не одна стихия, а стихии. Не безличная сила, а множество сил, каждая со своим характером: ледопад Уллукары, ледопад мышеловки, лавинные склоны спуска. У каждой своё время, своя траектория, свой почерк. Их можно различить, не как учёный различает (по физическим параметрам), а как человек различает — по характеру.
Поиграли, но не атаковали. Угрожали, но не чуть не убили. Именно тогда, ясно в первый раз, мне почувствовалось, что горы имеют субъектность. Стихии соучастники взаимодействия, у них есть своя воля, свой юмор, своя щедрость.
Альпинизм, в том числе, кроме всех прочих определений, это трагическая игра, в которой ставка — жизнь, но которая не сводится к борьбе за выживание. Греческая трагедия — не история о том, как человек борется с судьбой. Это история о том, как человек играет с богами — зная, что может проиграть, и принимает это. Трагический герой не бежит от судьбы и не покоряет её, он вступает в игру.
Мы вступили в игру с горой. Гора приняла игру. Три (четыре) ледопада —звонки горы. Три раза она показала свою силу — и три раза не направила её на нас. Не потому, что промахнулась, а потому, что игра предполагает партнёра, а не жертву. Жертва это не интересно. Партнёр это интересно. Вершина не просто пощадила. Она позволила. Разрешила. Допустила. Это не слабость горы — это её щедрость. Или, если использовать язык философии, это актуализация виртуального: гора содержала в себе виртуальную возможность нашего восхождения — и позволила ей состояться. Не гарантировала. Не обеспечила. Позволила.
- Пробуждение
Я тогда в январе 1997 году подумал “Мы разбудили стихии". Но, может быть, произошло обратное.
Может быть, это стихии разбудили нас.
Нам надоело кататься на лыжах и, возможно, это была не скука, а пробуждение. Наши древние нейронные связи в мозгу, усыплённые комфортом горнолыжного курорта, проснулись. Что-то внутри сказало: не здесь. Не так. Выше. Труднее. Настоящее.
И мы поперлись, разбуженные и вступили в пространство, где всё бодрствует: гора, ледопад, лавины, ветер, холод. Пространство, где ничто не спит или, точнее, где сон и бодрствование неразличимы, потому что стихии не знают этого различия. Они всегда в движении. Всегда в игре. Всегда готовы.
И три дня, проведённые на плато Вольной Испании, были тремя днями полного бодрствования не в физиологическом смысле (мы спали в палатке), а в онтологическом: три дня, в течение которых мы были полностью живы. Полностью присутствующими. Полностью мембранами, через которые проходили потоки мира.
Лыжная трасса — сон наяву: тело движется, привычное сколжение, повороты, но сознание дремлет, палеолитические контуры голодают.
Стена Вольной Испании — бодрствование: всё включено, всё работает, всё на пределе.
Пятачок, где осталась наша палатка — момент особого бодрствования, практически инициации: мгновение, когда ты видишь одновременно и лавинный хаос, и целую палатку, и след стихий, и свой собственный след и понимаешь, что ты жив не потому, что победил, и не потому, что повезло, а потому, что игра продолжается.
The show must go on...
От редакции: Сердечное спасибо компании БАСК за поддержку, благодаря которой вы читаете эти материалы
Читайте на Mountain.RU:
|
При вводе Логина и Пароля,
