Юрий Субботин. Столбы и столбисты. Эскизы костюмов столбистов к художественному фильму [Абрек]
Еще не утро, но уже и не ночь: Небо медленно светлеет, а здесь, под таежными кронами, совсем темно. Выпала обильная роса, снизу потянуло холодом, и мы ежимся у едва тлеющего костра, додремывая последние минутки. Даже летние ночи в Сибири бывают ощутимо холодны, вот только костер нам не нужен, пора идти на дело.

Мы - четверо шестнадцатилетних пацанов, полюбивших Столбы. Мы ходим сюда вместе уже второй год, ночуя где придется: своей стоянки под камнями не имеем, к чужой компании прибиваться не хотим. Сегодня у нас появится своя стоянка: Старый базар, что у самого Нарыма - две уютные пещерки под огромнейшим валуном. Те парнишки, что ночуют там сегодня, да и все нынешнее лето - плохие столбисты: они приходят сюда не по скалам лазить, а водку пить. Вечером они были сильно пьяны и нарывались на драку. Мы от драки уклонились: бить их будем сейчас, сонных и жестоко похмельных. Пусть само воспоминание о Столбах будет для них связано в первую очередь с болью и позором. Пусть они больше не ходят сюда. Ну что, двинули, пацаны? Только вначале хорошенько разогреемся, устроим-ка кучу-малу.

Бить парнишек не пришлось. Едва пробудившись от наших пинков, они трусливо бежали, бросив одеяла, немудреный харч и девушек, с которыми пришли. Девушки тоже было засобирались, и уже побрели, оглядываясь и чего-то ожидая, но вскоре вернулись помявшись, спросили: можно, мы будем ходить на Столбы с вами, а не с этими трусами? Ну что ж, мы люди не злые давайте-ка, девчонки, заварите чайку, а после мы вас на Второй столб сводим. Они обрадовались:

...В тот год на столбистов-избачей мы глядели снизу вверх. Хотя и в юном бродяжничестве таежном есть свои плюсы: падаешь ночью в траву там, где тебя приморила сонливость и дрыхнешь до утренней росы, когда твои зубы трещат от холода, как будильник. Уже через пару лет все изменилось, мы стали ходить в разные избы, что, впрочем, не нарушило юношеского товарищества. Мы все и до сих пор столбисты, хоть в остальном судьбы сложились по разному. Какое же это хорошее слово: "мы"!

Таня и медведь

Мы ходили с дочкой по грибным местам. Есть такие на Столбах, и немало. Посидели под Китайской стенкой, полазали немного и не спеша тронулись дальше. Там, повыше, есть грива с едва уже приметной, почти заросшей тропой, ведущей на Центральные Столбы, вот по ней и решили прогуляться: редкое удовольствие - неторопливо бродить по таким тропам ясным осенним днем, когда трава еще не пожухла, а листья деревьев уже сильно тронуты желтизной когда таежный гнус уже исчез, а воздух, кажется, можно пить, как нектар. Ломких сыроежек не брали, зная, что подальше, на давно облюбованных полянках, появятся подгруздки, обабки и маслята, они и появились, а мы, по нашему обычаю, стали хвалиться своими находками и немножко завидовать друг другу. Когда же я набрал обабков заметно больше, дочка из ревности и досады стала отвлекаться на бруснику и чернику я подтрунивал над ней, издали показывая большой груздь.

В такой благости мы и шли, как вдруг у каменных развалов, прямо на тропе, увидели изрядную кучу медвежьего кала, от которой шел еще пар. И тут я вспомнил: на днях мне рассказывали, что из столбовского зверинца будто сбежал молодой медведь по кличке Миха. Вроде бы он ночью разломал клетку и ушел в тайгу: да, работники зверинца жаловались, что клетки слабые, ветхие, напора огромной медвежьей туши не выдержат. Стало быть, так:

Нет, паники не было: чувство огромной опасности - да, ведь рядом десятилетняя дочь. Но я сделал ошибку, которая едва не окончилась трагедией. Это после я клял себя, почему не повернул обратно, ведь там, сзади, медведя точно не было, и по тропе мы бы минут за двадцать добежали до Китайки, к людям. А тогда - ноги понесли меня вниз, к Моховой, по кратчайшему пути: подальше, подальше отсюда.

Коротко - не всегда быстро: я не учел сплошных зарослей папоротника на северном склоне, высотой больше полутора метров. Такая мука -продираться сквозь него. Через десяток минут мы пересекли следы медведя судя по просеке, которую он проложил в стене папоротника, медведь был и впрямь огромен. Еще минут через десять мы вновь вышли на такую же просеку, но здесь, в пятачке грязи, увидели и его след:

Дочь моя, Таня, никакого страха вообще не испытывала, хотя гиганта Миху она еще весной видела в зверинце: папа же рядом, чего тут бояться. А на меня, признаюсь, вот в этот момент страх и нахлынул. Ясно ведь, что зверь петляет где-то вблизи, и мы рискуем выйти прямо на него. Все оружие грибника - складной ножичек, да и вообще я не охотник, медведя на воле не видел, а потому "медвежья болезнь" при встрече случится, конечно, вовсе не у него.

Замри, - шепнул я дочери мы замерли, стали слушать: тишина: может быть, и зверь в эти минуты замер и слушал нас? Так, в тишине, мы могли бы просидеть долго, однако чего еще ждать? Ну пошли, дочь, - сказал я, перекрестившись. Еще и еще встретились нам медвежьи следы, так что во второй раз я перекрестился, лишь спустившись к ручью.

После я не раз смеялся, вспоминая, как мы с дочкой гоняли по тайге огромного медведя. Но смех был для развлечения приятелей, в душе же остался тот страх: все могло случиться. Бог миловал.

О вреде закаливания организма

В 1987 году я проводил в Москве сбор для красноярских саночников, - жили мы, правда, не в самой столице, а в получасе езды от нее: Планерное, Центр олимпийской подготовки. Каждым утром мы ехали на "Икарусе" через весь город в один из двориков МГУ, где была устроена искусственная эстакада. Покатавшись на ней час-полтора, проделывали тот же путь обратно. Все прочее время мы проводили на базе, за кроссами и футболом, иногда разбавляя их занятиями на тренажерах, которые сами же на скорую руку и соорудили.

Красноярск в начале октября, перед отлетом, давал нам, как обычно, несколько дней прощания с теплом и летом. Стояла такая погода, которую в народе не зря называют ласковой: желтизна солнца, желтизна не опавшей еще листвы и добрые лица прохожих. Мы с полуторагодовалой дочуркой пошли на базарчик купить сибирский сувенир, десятка три кедровых шишек. Люди на улице были одеты все же не по погоде, а по календарю, - куртки, плащи, моя же дочь шествовала в легком платьице и босиком.

Нет, я вовсе не был садистом. Едва Тане исполнилось три недели, я принялся закаливать ее по собственной системе. Первые шаги она сделала по снегу и босиком, когда ей было едва восемь месяцев, а в год уже с удовольствием плескалась в ванне под краном, из которого лилась холодная вода. Нельзя сказать, чтобы она вовсе уж не болела из-за простуды, но болела своеобразно: всплеск высокой температуры, рвота - и через час ребенок уже топочет по комнатам.

Так мы с ней идем на базарчик. Народ поглядывает на дочурку, конечно, с изумлением, но нам-то что, мы уже привыкли. Шишки я взял последние, вместе с ящиком, пристроил его под мышку и стал соображать, надо ли постоять в очереди за арбузом или чуть надавить на жалостливость теток: пустите, мол, с ребенком. В этот момент на нас напали. Это была крупная женщина средних лет в дубленке рядом с ней Таня в своем платьице, босая, и впрямь выглядела диковато. Фурия внезапно вырвала у меня дочь, стала укутывать ее в полы своей шубы и громко звать милиционера. Дочь испугалась и заплакала. Я же от растерянности уронил ящик, и шишки рассыпались по асфальту. Вся арбузная толпа, обернувшись, подалась к нам, не теряя очередности, кто-то констатировал злорадно: "Шишки воровал, а его поймали!".

Ну, скажу я вам, и картина была: Дубленая женщина продолжала кричать о том, что она детский врач, а я, такой-сякой, должен тотчас прекратить убивать ребенка, апеллируя при этом к очереди, состоящей в основном из сердобольных баб, очередь еще подалась к нам. В тот момент не скандал сам по себе меня тревожил, а возможная психическая травма для ребенка. Я медленно нагнулся, поднял с асфальта шишку, сжав ее как гранату, сделал по возможности страшное лицо и процедил, стоя к очереди спиной: "А ну, поставь мою дочь на место, стерва!".

Вообразите, подействовало! Бабища медленно поставила Таню на асфальт, та с ревом прижалась ко мне, а я, чтобы лица не потерять, стал собирать в ящик шишки. Собрав, подошел к растерянной толпе и с улыбкой поинтересовался, нельзя ли купить без очереди арбуз: на самолет, понимаете ли, спешим, а шишки - это сибирский гостинец для московских друзей, за девочку же, мол, не беспокойтесь, она здоровее всех вас совокупно. Меня пропустили к прилавку без возражений.

...Москва встретила нас багрянцем кленов и непрестанным холодным дождем. Общежитие в Планерном не отапливалось, ребята ночами мерзли. Пожалев ребенка, одна из дежурных отдала нам с женой свой обогреватель, а потому в нашей комнате было довольно тепло. Погодный дискомфорт меньше всего, однако, беспокоил именно Таню: уже на второй день мы всей командой с изумлением наблюдали, как она принимает душ, стоя в одних трусиках под ледяными струями, льющимися с шиферной крыши. Дежурная - та самая - схватилась за сердце, и жена долго рассказывала ей о принципах закаливания, покуда бабушка успокоилась.

Прошла неделя. В воскресенье "Икарус" привез нас не в МГУ, как обычно, а на Манежную площадь. Сбор здесь же, в семнадцать, - распорядился я и распустил команду. Ну, а сам: что я, столицы не видел, что ли?

...Поиздержавшись в баре гостиницы "Москва", мы захотели показать дочурке Красную площадь. Там всего-то через подземный переход, а после - между Историческим музеем и Никольской башней Кремля. Конечно же, дочь сидела у меня на плечах. Случились, правда, два конфуза: вначале я спросил у жены, который час, а она, изумившись немало, ткнула пальцем в главные часы страны, вделанные в Спасскую башню Кремля. А через минуту ко мне подошел самый главный милиционер Красной площади и сказал, закипая от гнева, что курить на этой исторической площади, где лежит сам Великий Ленин, могут только: ну, вы сами понимаете, чего я от него наслушался он сказал бы, наверное, и больше, если не крохотуля, пропищавшая из-за моей головы: "Дядя нехороший", что странным образом блюстителя смутило.

Но главное действо нашего дня происходило далеко от центра Москвы, в Планерном. Туда прибыла милицейская бригада, по вызову одной из горничных, которой сердце не выдержало того, как я издеваюсь над ребенком, заставляя ее мерзнуть под дождем. Целью бригады было ни много ни мало - арест отца-садиста, то есть мой арест. Милицейского сержанта ничуть не интересовала физиология закаливания: проедемте с нами, там разберемся, - тупо твердил он. Куда ж с вилами на паровоз? - мы вышли на улицу. На лавочке сидели, закутавшись в теплые куртки, ребята из моей команды. Рядом бегала Таня - в шортах и легкой футболке. Посмотрев на это долгим взглядом, сержант гмыкнул и сказал: можете остаться.

Ответный ход

Шестидесятые годы на Столбах прошли под знаком непримиримой войны столбистов с комсомольским активным отрядом (КАО). То есть, нападали, конечно, комсомольцы, а столбисты оборонялись, как могли. Тогда-то и появилась песня со словами:

Отряды КАО бьют столбистов,
Стоянки жгут и разрушают.
Пускай припрутся,
Они нарвутся,
Они могилу здесь себе найдут.
Идут толпою, но я спокоен:
Со мною верный мой карабин:
Нас, столбистов, всячески сторонящихся начальства, активизма, а по возможности и государства, поражал садизм комсомольцев, какая-то болезненная страсть их к тому, чтобы сделать нам очередную пакость. Ночами они ходили вместе со своим майором по кострам, следили за нравственностью, шарили по рюкзакам в поисках водки, а найдя, конфисковывали ее без всяких там формальностей в виде протоколов. Поляна Нарым вполне оправдывала свое лагерное название: туда водили на профилактические допросы, с которых зачастую столбисты возвращались избитыми.

Отряды КАО создавались в институтах, большей частью из деревенских ребят нередко выходили такие коллизии: у костра встречаются одногруппники, и вот один из них, пунцовея от стыда, с ужасом думая, что же будет завтра в институте, шарит в рюкзаке другого под бдительным майорским оком. Но самой жуткой пакостью было как раз сожжение и разрушение изб и стоянок: в них был не только наш труд, но и частички наших забубенных, бродяжьих душ.

В начале 1963 года на Диких столбах стояли две избы: Грифы в укромном гроте, на высоте 45 метров, и Прометеи, в долине Мокрого Калтата. Однажды, в страшный мороз, шли туда на лыжах Дядя Ухо из Прометеев и Леня Петренко из Грифов. На подходе к Диким они увидели стаю волков. Ночь, глаза хищников светятся, как зеленые огоньки такси ой, не к добру это, - сказал Дядя Ухо.


Мазурка. Из книги А.Ферапонтова [Байки от столбистов]
Как в воду глядел: через неделю изба Прометеи сгорела, - не сама собой, разумеется. Спустя еще две недели через стукачей-каовцев поступило сообщение, что такая же участь ожидает и Грифы. Стукач - это ведь пожизненно, это особый настрой души, сродни влюбчивости или врожденному алкоголизму. А пока снизу, от ручья, выстрелили в окно избы из карабина. Пуля срикошетила от каменного потолка и впилась в нары. Весьма печально, что к этим эксцессам была причастна и хозяйка Живого уголка, Елена Крутовская: по ее настоянию некто проник в будний день в избу Грифы и выкрал там журнал компании. Ну, был в нем компромат, был, только журнал ведь для внутреннего пользования, а не для посторонних глаз.

Узнав о том, что избу хотят жечь, Петренко собрал рюкзак и пошел на Грифы: пусть-ка попробуют сжечь при мне. Он опоздал, изба сгорела днем-двумя раньше. Ладно: изба - дело восстановимое, жалела вся компания сгоревший кедр еще художник Каратанов в начале века говорил, что старее этого кедра и красивее на Столбах нет. Порадели защитнички природы, мать их перемать:

К середине лета терпение столбистов истощилось: они решили мстить. Читай - бить. Что стало последней каплей в чаше терпения, уж и не помню, может, ее и вообще не было, этой капли, просто у кого-то хватало смелости предложить. Акция готовилась целую неделю, о ней разве что воробьи на соснах не чирикали, но вот что вызывает почтительное удивление: среди нас, столбистов, не нашлось ни одного стукача, иначе как объяснить, что после ночного обхода каовцы выпили свою порцию награбленной водки и заснули крепким сном, будто они не грешники, а праведники? Сам-то я был еще почти ребенком, глядел на все со стороны, а смотреть было на что.

Перед рассветом палаточный городок активистов окружили, потом рассредоточились без единого звука вокруг каждой палатки и вначале обрушили их. Это очень просто: нужно только выдернуть колышки, а стойки и сами упадут. Били кольями поверх брезента, не разбирая, по каким частям тела и кого. На всю операцию ушло не более пяти минут: как появились из предрассветной темноты, так в темноте и растворились столбисты.

Было, знамо дело, следствие, да только вот неведомый мне вдохновитель и организатор ответного хода, - говорили, что Капеля, ныне известный художник Владимир Капелько, но точно не знаю, а врать не хочу, - связал всех круговой порукой: каждая компания - из-под камня или избачи - выделили для участия в акте хотя бы одного человека.

Менты никого не раскололи!

Но каовцы нарвались, как мы и пели: ":они нарвутся!". Дело не только в физической мести. Их судили за превышение власти. Корнеев, Гордон, Медведь и Шагирдан, - так я их помню. Эти ребятки совсем распоясались не только на Столбах, но и в городе: резали модные тогда клеши, срывали всякие побрякушки, стригли "стилягам" волосы, - били, конечно. А к власти пришел Брежнев, и заработала новая метла. Суд был показательный, как тогда водилось, им припаяли по пять лет, но после, в Москве, срок скостили до трех условных. Тогда и сам КАО прикрыли, открылся КОО, комсомольский оперативный отряд.

...Хрен редьки не слаще, но это уж отдельный разговор.